---------------------------------------------------------------
     © Copyright Петр Яковлевич Межирицкий
     Email: pmezhiritsky@msn.com
     WWW: http://www.geocities.com/mezhiritskiy/
     WWW: http://militera.lib.ru/research/mezhiritsky/
     Date: 12 Dec 2002
     Издание  2-е,  исправленное и дополненное.
     Первое издание вышло в 1996 г., Philadelphia, Libas Consulting.
---------------------------------------------------------------
     {1} Так ссылки на примечания. Примечания после текста.






     9 мая  1965  года,  в двадцатилетие Победы, я, молодой тогда литератор,
находился   в  Москве,  в  писательской   среде.   Двадцатилетие  отмечалось
трогательно. Ввели обычай "Минуты  молчания", и патетический текст обращения
зачитан  был в эфир Юрием Левитаном, чей  голос потрясал нас в  военные годы
сперва мрачными, а потом и радостными сводками Совинформбюро.
     Следующим  утром  я  встретился  с   ответственным  секретарем  журнала
"Октябрь" Юрием Идашкиным, и он темпераментно описывал,  как  отмечали  День
Победы в  ЦДЛ и  как далеко заполночь там появились, наконец, маршалы, в том
числе Г.К. Жуков. Восторг подогрет был предшествующим возлиянием. Литераторы
кричали "ура"  и качали маршалов  с энтузиазмом превеликим.  Жукову устроили
овацию,  кое-кто  рыдал.  Экстаз  достиг  апогея. Повторяя  слова  маститого
партийного поэта, Идашкин сказал, что, "если бы пришел Сталин, его встретили
бы на коленях".
     После этой войны, после этих потерь встретить Сталина на коленях?
     Сталина?
     Быть может, тогда возник замысел этой книги?

     
     Предисловие ко второму изданию
     Не помню, когда возник  замысел. Может,  до того,  как  возникла  самая
мысль  о писательстве. Детство мое оказалось  приварено  к  стальному сюжету
войны и с вечера  21 июня  1941  года  разворачивалось день за днем на  фоне
незабываемых сводок Совинформбюро, многие из них я и поныне  помню дословно.
С  войны не вернулись мои кузены. А поражение моей любимой Красной Армии?  О
ней  сложено было так много песен, звучных  и звонких, и мы так самозабвенно
распевали их в нашем детском  саду No 31 города  Киева:  "Смотрите,  родные,
смотрите, друзья, смотри молодая подруга моя, -- в бою не отступят, врагу не
уступят  такие ребята, как  я... " "Наша поступь тверда, и врагу никогда  не
гулять по республикам  нашим!". Какими словами описать наше недоумение? Враг
не гулял,  он овладел,  не оставив  нам ни  вершка,  Украиной,  Белоруссией,
братскими и недавно воссоединенными Молдавией, Литвой, Латвией, Эстонией, он
был на Дону  и Северном Кавказе и вышел к Волге в  таком месте, что на карту
больно было глянуть. Боль поражений...
     Сталин был любимым отцом и учителем нашим, за него мы, не медля, отдали
бы свои мальчишеские  жизни. Невозможна ненависть  сильнее той, что приходит
на смену столь большой любви.
     Мои военные реминисценции  стали забираться в тексты, где войной  и  не
пахло и где они были неуместны. Потребность  написать книгу стала  насущной.
Но писал я по  памяти, под  рукой не  было многих необходимых материалов,  и
ссылался  я порой на авторов, на которых не стоило ссылаться. Во 2-м издании
приходится  не только исправлять ошибки, но и оговаривать ссылки. Тем  паче,
что под рукой теперь есть книги, на которые не стыдно сослаться.
     Комментарий к жуковским  мемуарам хотелось написать давно, и я соединил
оба замысла -- комментарий к мемуарам и соображения о причинах  и следствиях
разгрома  Сталиным РККА. Обе  темы  скованы  историей,  над  сюжетом  ее  не
совершается насилия. Мемуары маршала, охватывая этот период, называют многих
участников драмы и описывают обстоятельства,  которые именно Жукова  привели
на его  место в войне.  Переписывая книгу, я  не  стал менять этого, ибо, со
всеми оговорками, речь касается величайшего полководца ХХ  века,  того, кто,
скажем прямо, определил ход событий на Восточном фронте.
     Переписывание  далось   не  легче  написания.  Перечисление   и  разбор
множества странных  совпадений, связанных со Сталиным, привели к  тому, что,
завершая  работу, могу лишь  смиренно  повторить слова  Флобера: "Работа  не
может  быть окончена, она может быть  лишь прекращена". Те, кто будет писать
об  этом после меня, возможно, используют книгу, важнейшим итогом которой  я
считаю именно  сопоставление этих недоказуемых и  на чей-то взгляд ничего не
значащих случайностей.
     Некоторые читатели  1-го издания книги выражали кто недоумение, а кто и
ярость промелькнувшим на  страницах ее, особенно во  2-й части, призванием к
незабвению памяти честных солдат германской армии, павших на просторах СССР.
Но  я не холодный историк, я писатель и в качестве такового,  признаюсь, что
при написании  книги  ставил  целью не только воспроизведение  событий, но и
моральную  их  оценку, учитывая, что  следующие за  нами историки и писатели
начнут  свою  деятельность  там,  где  мы завершаем  свою.  Это  поколение и
сформирует этику своей эпохи.
     Сталин спрятался  за  нападением Гитлера. После  войны  на немцев  пало
клеймо сотрудничества  с нацизмом. А клеймо  сотрудничества со Сталиным пало
на  советский народ,  ибо  КПСС,  вопреки  очевидности,  отрицала  секретные
протоколы к германо-советскому пакту и с ними агрессивность Сталина. Война и
связанные  с  нею  боль  и  горечь  двух  обманутых  народов  вместо фактора
объединения стали барьером, а ложь надолго отделила народы СССР не только от
немцев, но даже от вчерашних союзников.
     Странные вещи  происходят ныне в  исторической  науке.  Лучшие книги  о
нашей войне написаны не нами, а историками английскими или американскими{1},
притом в выражениях, которых  российские авторы  сторонятся ввиду  наличия в
обиходе (нередко со времен  войны)  арсенала  наработанных словесных штампов
весьма ограниченной  выразительности.  Иностранцы, пораженные  нашей войной,
эмоциональности не стыдятся и в результате ошеломляют нас описанием наших же
страданий.   Даже   ход  событий   на  советско-германском  фронте   впервые
последовательно изложен не русским историком, что было уже не просто правом,
но обязанностью российской науки.
     Я не  сдерживал  эмоций.  В  оправдание свое  приведу  фразу  из  книги
английского историка,  тоже не сдержавшего  эмоций,  когда описывал страшный
1941-й год:
     "Все,  что  Сталин и  Ставка швырнули в  заслон,  целые  эшелоны армий,
брошенные  одна  за  одной,  было  сметено  валом  поражений.  Три  миллиона
военнопленных  в  германских руках и  численность Красной  Армии, павшая  до
наинизшей  точки  войны,  являются  плачевным   доказательством   упорной  и
бессмысленной расточительности в обращении с  огромными армиями и  холодного
равнодушия к их судьбе". (Джон Эриксон).
     Пересмотр истории неизбежен при завершении любого ее этапа. Даже Гитлер
находит открытых апологетов, о  Сталине  и говорить нечего. Многие  ли знают
правду о преддверии и  начале войны? Ведь ныне немало авторов  из кожи лезет
вон,  представляя   поражения   первых  лет  спланированным   стратегическим
замыслом,   а   Сталина  великим   полководцем.  В  зарубежных  исторических
исследованиях эти книжонки не упоминаются, что, честно говоря, успокаивает.
     Цель этой книги -- отделить вождей от партий и партии от народов.




     ...  в  семьях  умирали  нередко.  И  в  его семье  тоже. А  вот он,  к
несчастью, выжил -- четвертый из рожденных,  чтобы  безжалостно отправить на
тот свет десятки миллионов.
     Конечно,  это   не   о   Жукове.   Это   о   его   патроне,   Верховном
Главнокомандующем и Генералиссимусе.
     Жуков-то выжил -- к счастью, хотя многие возразят  против такой оценки.
В воспоминаниях  он не сделал упора  на то, что жалел  солдатские жизни. Как
профессионал,  не мог не жалеть: выучить солдата не просто. Но оправдываться
и сваливать вину на  других Жуков не стал. Жертвы, не по его вине, но не без
его участия, неисчислимы.  Даже и напрасные.  Но, по крайней мере, не жертвы
репрессий.
     Крепкий  мальчуган  прожил славную  жизнь, стал  великим полководцем  и
кумиром.  Имя его в пантеоне русского оружия  уравнено с  именами Александра
Невского, Дмитрия Донского, Петра Румянцева, Михаила Кутузова. Слава  Жукова
не  запятнана   позором  усмирителя,  как   слава  Суворова,  коего   звание
фельдмаршала пожаловано было ему  императрицей Екатериной  Великой за  лихое
подавление Варшавского восстания. Тогда берег  Вислы  покрыт был крошевом из
тел барышень,  детей,  евреев,  шляхты и любого случайного люда.  "Глазомер,
быстрота, натиск"...
     История глумлива и повторяется в  трудно узнаваемом виде. Сто семьдесят
лет  спустя  наш  герой  тоже окажется  у  восставшей Варшавы,  где  крошево
готовилось  руками наци. Сталин из Кремля наблюдал, как его враги истребляют
друг друга.  Жукову пришлось оправдываться -- спасибо. Спасибо за испытанное
чувство  неловкости.  Помимо объективной  невозможности  наступать  тогда на
Варшаву, вряд ли кто-то всерьез  обвинял в задержке Жукова, он был орудием в
чужих руках.
     Орудием  и  остался. Самостоятельной роли в  политике блестящий  тактик
никогда не сыграл. Думаю -- к счастью.
     Судьба поставила  его в  положение  исключительное. Сталинская  чистка,
направленная на ликвидацию личностей,  сломила немало волевых людей даже  из
тех, кого не вовлекла в свою круговерть. Жуков был человеком сильной воли --
и  остался  им. Счастье  для Жукова.  Счастье  для  страны.  Он  поднялся по
иерархической лестнице  до  высшей ступени не слишком рано, и  голова его не
скатилась  с плеч. С его характером -- большая удача.  Он оказался на нужном
месте в  нужное время -- начальник Генерального штаба в роковой день 22 июня
1941  года. Он смел говорить правду и рекомендовал  решения, единственные  в
той обстановке. Никто при Сталине не сумел бы сделать больше.
     Счастливая жизнь. Счастливый итог. Обойден  был  любовью вышестоящих --
но никогда славою. Имя не сходило и не сойдет с уст и печатных страниц.
     Оставлены  мемуары.  Скупо,   достойно.  Умолчания  по  большей   части
вынужденные.
     Эта книга  не желает  свержения  Жукова с  принадлежащего ему  по праву
пьедестала. Она  пишется  с уважением к полководцу,  к  его роли в  войне, к
проявленному личному мужеству. В начале войны, на посту начальника Генштаба,
мужество  его граничило с безрассудством  высочайшего класса -- с тем, каким
охвачены были герои, бросавшиеся с гранатами под танки.


     Бездетная  вдова   Аннушка  Жукова   взяла  из   приюта  на  воспитание
двухлетнего мальчика, отца Егорки.
     Известно  только,  что мальчика в  возрасте трех  месяцев  оставила  на
пороге  сиротского  дома какая-то  женщина, приложив  записку:  "Сына  моего
зовите Константином"{2}.
     Я не  знаток  быта прошлого века. Но невероятно,  чтобы в деревнях были
приюты. Там,  если  от  плода  не удавалось избавиться до рождения, от  него
избавлялись  без  того,  чтобы  нанимать  возницу  и  транспортировать  чадо
преступной   любви  в  сиротский   дом.  Логичнее  предположить,  что   мать
Константина была женщина городская.
     Таким что о генах полководца со стороны отца можно лишь гадать.
     Биография  отца  изложена  так,  чтобы представить его  этаким Гаврошем
первой  русской  революции.  Такую легенду  предлагала  держава,  полагавшая
оставаться пролетарской навеки. Этой державе Жуков посвятил жизнь и меч, так
что угодная ей интерпретация биографии отца была малой жертвой.
     Замечательны поздние портреты маршала. Конечно, годы власти возводят на
лицо властное выражение.  Конечно,  с годами  и заурядные  лица  приобретают
значительность.    Но   лицо    Жукова    знакомо    нам    по    творчеству
художников-классиков. Это лицо вельможи.
     Может,  и  не простой  крестьянин был маршал Советского  Союза  Георгий
Константинович Жуков.
     Идеологический налет с  мемуаров снимается легко -- все эти  ритуальные
поклоны в сторону марксизма и лично Ленина,  о котором якобы  селяне слышали
еще в  1905 году.  Мы-то знаем:  Ленин к  селянам  примкнул, а не  селяне  к
Ленину.


     ...  к столь малозначащим деталям может  вызвать недоумение.  Но  далее
появятся несоответствия более значительные, они-то  имеют прямое отношение к
теме.
     Из детства, ученичества  в Москве, Первой Мировой и Гражданской войн не
выбираю ни  фактов, ни черт характера, за исключением того, что Егорка Жуков
и  лицом и силой пошел в мать,  а мать  его, Устинья Артемьевна, была  очень
сильна и легко поднимала мешки с зерном. Жуков роста был весьма среднего. Но
осанка у него была подстать характеру.
     А характером  он вышел! Да и силой его не обделило. У Жукова готовность
к драке написана на лице. Вряд ли много было желающих задеть этого мальчика,
парня, солдата, унтера.


     Год 1916-й. Унтер-офицерская учебная команда в городе Изюме Харьковской
губернии.  С  начальством не повезло. Унтер-офицер  оказался дракон,  ударом
кулака сбивал солдата с ног. Жукова он особенно не любил, но бить  почему-то
избегал.
     Почему-то...
     "Оценивая теперь учебную команду старой армии, я должен сказать, что, в
общем, учили в ней хорошо. Особенно это касалось строевой подготовки. Каждый
выпускник в совершенстве владел конным делом, оружием и методикой подготовки
бойца.   Не   случайно    многие   унтер-офицеры   старой   армии...   стали
квалифицированными военачальниками Красной Армии."
     Многие...  Не  Буденный,  к   сожалению.  Сей  рубака,  полный  кавалер
георгиевского банта, карту  читать не  научился. Поминается здесь,  ибо  ему
пришлось играть роль непосильную...
     Где  приобрел квалификацию Георгий  Константинович? Ведь  не  в учебной
команде унтер-офицеров.  Ни стратегии,  ни  глубинам тактики  там не  учили.
Насчет  топографии и карт не  знаю. Но резервы, снабжение, переброска войск,
организация тыла?
     Что ж, пойдем дальше.
     Год 1924-й.  Комдив  Гай спрашивает молодого комполка, как он  работает
над  собой. Жуков ответил, что  много  читает и занимается разбором операций
Первой мировой войны.
     Гай заметил, что этого мало, и направил Жукова в  Высшую  кавалерийскую
школу в Ленинград.
     Не  прошел комдив Г.Д. Гай (Гайк  Бжишкян, родился в 1887,  арестован в
июле  1935-го,   и  это,   похоже,  был   первый   арест  среди  командармов
пролетарского происхождения, отметим этот факт, он имеет прямое касательство
к вождю и  его деяниям) мимо  молодого комполка. Не дал засидеться,  толкнул
наверх.
     Жуков  зачислен был в  первую  же группу,  так  как  экзамены оказались
легкими,  скорее даже  формальными. Да  и какими они  быть  могли  для таких
абитуриентов... Будь  экзамены строже, А.И.Еременко уж точно не прошел бы. А
он ведь  был не из худших, и  его  оптимизм отлично послужил  Сталинградской
обороне.
     Впрочем, если бы не чистки, вознесшие  так высоко Еременко, разве дошло
бы до Сталинграда...
     Руководил Высшей  кавшколой В.М.Примаков,  и  Жуков  отмечает,  что  он
"выходец из  интеллигентной семьи".  Сирота  Виталий Примаков был  усыновлен
украинским писателем  М.М.Коцюбинским  и  впоследствии  женат на  дочери его
Оксане, рано, к сожалению, умершей. Кажется, в 30-е годы это сыграло роковую
роль в судьбе Виталия Марковича.  По одним данным,  Примаков  был  арестован
(тогда   еще  царским  правительством)   в  выпускном   классе  гимназии  за
революционную пропаганду.  По другим, все же окончил  гимназию перед  Первой
мировой  войной и вольноопределяющимся ушел  на  фронт. Литератор, владевший
словом  профессионально,  он,  конечно,  производил  впечатление   на  своих
молодых, коряво говоривших и писавших курсантов.
     Высшая  кавшкола переформирована была в то время в Кавалерийские  курсы
усовершенствования  командного  состава (ККУКС). Время  обучения сократили с
двух  лет до  года.  Спешка!  Не  хватает  командиров. Армия растет, и  надо
пропустить через курсы как можно больше командиров.
     В Политехническом  институте нам долбили военное дело  четыре года. Это
было несколько часов  в неделю, но мы  ведь  не нуждались в  общих понятиях.
Даже  крайнему из  нас  не  надо было втолковывать  разницу между  градусами
угловыми и температурными или учить понятию масштаба, началам начертательной
геометрии, физики и отличию кислот от щелочей. Научите-ка читать карту того,
кто  не  имеет   пространственного  воображения.   Да  не  план,  а   карту.
Неподготовленному человеку поднять карту, то есть прочесть рельеф и мысленно
увидеть его,  не просто. А если боем надо руководить на расстоянии и другого
способа  увидеть  местность  нет?  Не  говоря  уж  о  планировании  глубоких
наступательных операций на местности, занятой войсками противника.
     Это   --  карта.   А  остальное?   Химия  боевая,   разберись   там   в
дегазации-дезактивации... Аэропланы, танки? Это ж горючего одного жрут -- не
напасешься. А само горючее? Смазочные материалы? Транспорт? Связь?
     Ох,  мало года!  Даже  для  выучки  хорошего комполка, не  говоря  уж о
полководце Жукове. При том, что главным предметом оставалась конная выездка:
ведь курсы были все-таки кавалерийские.
     "Учеба  на  ККУКС  заканчивалась  форсированным маршем на реку  Волхов.
Здесь мы обучались плаванию с конем и форсированию водного рубежа".
     Не густо для тех  задач, которые пришлось  решать начальнику  Генштаба,
заместителю Верховного.
     Ясно, что основное впереди. Что ж, пойдем дальше.
     В 1927  году в  полк  прибыл  А.И.Егоров, начальник  Штаба РККА, бывший
полковник царской армии. Встреча стала событием в жизни Жукова. Был разговор
о вторых  эшелонах войск.  Жуков жаловался на  некомплект личного состава, а
тут еще вторые эшелоны формировать... Ответ А.И.Егорова: "Но у нас нет иного
выхода. Врага нельзя недооценивать.  Надо  готовиться к войне по-серьезному,
готовиться драться с умным, искусным и сильным врагом."
     Заметьте  это, читатель. Не из вежливости беседует начальник Штаба РККА
с пытливым комполка...
     Читая ответ  Егорова,  проникаешься вполне понятными  чувствами к тому,
кто  погубил цвет  армейского  мышления  перед  лицом  умного,  искусного  и
сильного  врага. Не  зря и Жуков поминает здесь вторые эшелоны. В отсутствии
их секрет ужасов 41-го года. Не весь секрет...
     В   1929   году   Жуков  был   направлен   на   КУВНАС   --  курсы   по
усовершенствованию  высшего  комсостава  в  Москве.   Изучалась  тактика   и
оперативное искусство.  Тут  разговор  о  науке  вождения  войск,  о  книгах
приобретает конкретный характер.  Появляются названия и авторы. Прошло время
деяний,  настало время  писаний.  Фрунзе,  Шапошников,  Егоров, Тухачевский,
Каменев, Уборевич, Корк, Якир...
     Любопытный   пассаж    содержат   "Воспоминания"   по    поводу   книги
Б.М.Шапошникова о генштабах "Мозг армии":
     "Дело прошлое, но тогда, как и сейчас, считаю, что название книги "Мозг
армии"  применительно  к Красной  Армии  неверно.  "Мозгом"  Красной Армии с
первых  дней  ее...  являлся  ЦК ВКП(б), поскольку ни одно  решение крупного
военного  вопроса  не  предпринималось  без  участия Центрального  Комитета.
Название  это  скорее  подходит  к   старой  царской  армии,   где  "мозгом"
действительно был генеральный штаб."
     Дело,   конечно,   прошлое,  но  это   замечание   в  "Воспоминаниях  и
размышлениях"  тогда,  как  и сейчас,  пользуясь выражением  самого  Жукова,
восхищает,  как никакое  другое место книги.  Это, если угодно, смысловой ее
центр. Объяснение всех провалов и потерь. Кто-то может видеть в этом высокую
оценку руководящей  роли партии, которая всех  всему учила: писателей писать
(начинаю  с  наиболее   болезненного),  дикторов  читать,  докторов  лечить,
учителей  учить,  а  военных,  конечно,  воевать.  Как  по  мне,  это  место
воспоминаний  точно  писано тяжелым  пером  самого Георгия Константиновича с
горечью, злобой и ехидцей. Внешне  безупречно. Но чего стоит одно это ВКП(б)
в  эпоху КПСС...  Плюс  упоминание царской  армии, где генеральный  штаб был
действительно   мозгом  (о  чем  Жуков  сам  судить  не  мог,  но   знал  из
доверительных    признаний   старшего   коллеги   Шапошникова,    полковника
генерального штаба царской армии). При всей неуклюжести стиля Жукова не надо
забывать, что он прошел Крым, Рим и медные трубы, и в составлении документов
толк знал, во главу угла ставил смысл.
     И  --  достиг.  Смысл  ясен.  И  в  дальнейшем подчеркнут  уважительным
перечислением   репрессированных   маршалов   и   командармов.  Восхвалением
Тухачевского. Высокой оценкой В.К.Триандафиллова.
     Одаренный военный  мыслитель  комкор  Владимир Кириакович Триандафиллов
был заместителем начальника Штаба  РККА, начальником оперативного отдела{3}.
Он  написал две книги: "Размах  операций  современных  армий"  (М., 1926)  и
"Характер операций современных армий" (М.-Л., 1929).
     Весной 1931  года Триандафиллов представил Штабу  РККА доклад "Основные
вопросы тактики  и  оперативного  искусства". В виде  тезисов  изложена была
теория глубокого  боя и  сделана попытка, как  писал  сам В.К.Триандафиллов,
"нащупать  общую,  генеральную  линию  в  развитии  тактики  и  оперативного
искусства" при использовании новых видов вооружения и боевой техники.
     Труд остался  не  завершен. Вскоре  после доклада, 12  июля{4} того  же
года, в  авиакатастрофе вместе с экипажем самолета погибла группа работников
Штаба  РККА. В их числе был заместитель  начальника Управления механизации и
моторизации  РККА  К.Б.Калиновский.  В.К.Триандафиллов  был  старшим  в этом
полете,   осуществлявшемся  авиаотрядом  особого  назначения.  (В  контексте
события название отряда звучит трагическим фарсом.)
     В  романе  Даниила  Гранина  "Искатели" есть  сцена, где  один персонаж
излагает тенденции путей прогресса. Доказав свою знаменитую теорему, говорит
он, Пифагор  принес в жертву  богам сто  быков.  С тех  пор,  когда делается
великое открытие, все скоты волнуются.
     Взволновались конники, партизанская вольница. И  взволновали вождя. Он,
впрочем, и до этого спокоен не был и все надежды  возлагал на них. С ними он
совершил  свои "легендарные"  подвиги  в  Гражданской  войне, ему  они  были
близки, как никакая родня. (Это не привычный  оборот. Надо  лишь представить
себе,  как  алкал вождь  власти  над РККА,  как ничтожен был  --  вполне  по
заслугам --  в армии его авторитет  и  жалко представительство:  лишь  кадры
Первой Конной.  Как  же не  родня?)  Они-то  и  сумели  его  убедить в своей
поддержке. И что он, вождь  и корифей наук,  сам на  досуге доведет до конца
теорию глубокого боя. Нечего нащупывать генеральную  линию,  она у нас одна.
Теорию вождь может проверить практикой. Никакой Триандафиллов ему  не нужен.
И  право на  стратегические мысли отныне делается прерогативой лишь товарища
Сталина.
     Быть может, все не так. Быть может, конники боялись летать, им это было
просто,  обязанности   их  не   обременяли,   время  им   было   нипочем,  а
Триандафиллов, экономя время, летал и, по теории вероятности, подвергал себя
большему риску. Кто знает...
     Словом, лучший наступательный теоретик  Красной  Армии погиб.  В Первую
мировую он был штабс-капитаном. Стало быть,  военспец. Не миновать ему  было
чаши, которая  одного  Шапошникова миновала.  Повезло Триандафиллову. Легкая
смерть.  Но --  "Его  разработки,  связанные с  будущей  войной,  важнейшими
положениями   советской  военной  стратегии   и  оперативного  искусства,  к
сожалению,  так  и  не  были  доведены  до  конца."  Это  признание в  устах
полководца,  сыгравшего  такую  роль в  войне,  означает трагически  много в
терминах наших баснословных военных потерь.
     Впрочем,  сожаление, выраженное по этому поводу,  влечет  нас дальше  в
наших разысканиях: ведь мастерство Жукова где-то было отточено.
     Весной 1931 года слушатели вернулись в свои части. Всего полгода. Мало.
Мало даже для одного Халхин-Гола.


     ... 1961 года выдался во Львове холодный и влажный. Солнца не было, его
в феврале во Львове не бывало и "за Польщи", сиречь, до благодатного прихода
советской  власти --  "солнца с Востока". А  холод лютый, хоть на градуснике
всего  около нуля  по  Цельсию. В  такой день,  после ночного  дежурства  по
заводу, сидел я в кинотеатре документального фильма им.  Леси Украинки. Этот
кривоватый  длинный  зал  прежде,  наверное,  был лавчонкой и для кинотеатра
никак не годился. Видно было из задних рядов плохо, отопление не работало, а
влажный холод пронзителен, воистину до костей пробирает.  Но я заметил,  что
замерз до  окоченения,  лишь  когда  фильм кончился -  документальный  фильм
Киевской студии "Герои не умирают".
     То, что  позднее прочел, прежде увидел на экране -- молодые, умные лица
высших командиров РККА, учителей Жукова.
     Потом камера  прошлась по их  книгам с дикими  штампами на  обложках --
"ПОГАШЕНО".
     Погашено -- что? Военная мысль?
     Именно.  Из  грамотного  высшего  комсостава уцелел лишь Шапошников{5},
жалованный  маршалом,  но  раздавленный  морально,  смевший  предлагать,  но
никогда настаивать.
     Сидя с окоченевшими ногами в  нетопленном зале, я  впервые увидел кадры
ставших легендарными  учений Киевского  военного округа с 12 по 17  сентября
1935 года. Разрабатывалась  операция по  окружению  Киева  и его обороне  --
ровно за шесть лет, почти  день в день, до сдачи города. "Противник" наносил
удары в обход  в сходящихся  направлениях. Пехота  поднималась в атаку после
мощной  артподготовки  и наступала  за огневым  валом.  За прорывом  обороны
следовал  ввод  на  оперативный  простор  подвижных соединений --  танков  и
кавалерии. В месте предполагаемого  замыкания  кольца окружения выброшен был
массовый  десант,   военная  история  тогда  еще  не  знала  такого.  В  нем
участвовало  2953  человека,  имевших  на вооружении,  кроме  карабинов,  29
станковых  пулеметов,  10  орудий, танк  и 6  автомашин. "Парашютный  десант
большой  воинской части, виденный  мною  под  Киевом,  я  считаю  фактом, не
имеющим   прецедента  в  мире",  --  написал  заместитель  начальника  штаба
французской  армии  генерал   Луазо.   Английский  генерал  Уэйвелл  доносил
правительству: "Если бы я сам не был  свидетелем этого, я никогда не поверил
бы, что подобная операция вообще возможна."
     На  меня,  дитя  войны,  слушавшего, затаив  дыхание, зловещие  сводки,
знавшего  о высотах, взятых любой ценой,  о штрафбатах и кровавых  навальных
атаках,  измученного  зрелищем  калек-инвалидов  чуть постарше меня  самого,
брошенных матерью-Родиной на  улицы  просить милостыню, а позднее  узнавшего
правду-матку о нелепой рассогласованности  действий не  только между  родами
войск, но даже между смежными соединениями, эта умная  война произвела такое
впечатление, словно в руках моих взорвалась и изранила меня елочная игрушка:
так всем этим Красная  Армия владела!  и  все  это было у нее отнято! умение
бить врага малой кровью!
     Маневрами руководил командующий  КВО  И.Э.Якир, один из лучших  военных
умов ХХ века, теневой лидер РККА{6}. Эти маневры отмечены не только тем, что
на них впервые в мировой практике отрабатывалась новая теория глубокого боя,
но и тем,  что маневры были не двух-, а трехсторонними. В  качестве  третьей
стороны  задействованы были дивизии Польши, отношение которой к  СССР  в  те
годы  не было ясно, и Якир  оперировал  и "польскими" соединениями, совмещая
это с обязанностями командующего маневрами.
     Несмотря  на   грандиозный  десант,  попытка   окружения  города   была
предотвращена.  Киев тогда  удалось  отстоять.  Надо полагать,  эти  маневры
шестью  годами  позднее помогли  задержать вермахт у стен  города  на  срок,
стерший в пыль план блицкрига...

     * * *
     В  двадцатые  годы  разгромленная  и исключенная  из европейской  семьи
Германия искала  связей. То  же было и  с Россией. Побежденные  сговорились.
Раппальский договор пробил брешь в их изоляции. В соответствии с договором и
секретными  протоколами  к  нему  (вот  когда  вошли  в  практику  секретные
протоколы), между  РККА  и  рейхсвером  наладились  связи.  В  СССР  немцами
построены   были  заводы,  на   них   производилось  оружие  для  рейхсвера,
запрещенное к производству в Германии Версальскими соглашениями, в том числе
химическое ("Томка" в Подосинках). За  это СССР получил технологию, инженеры
учились. В рамках сотрудничества  командиры РККА  стажировались в Германии и
прошли там насыщенную программу по стратегии и тактике. А офицеры рейхсвера,
включая  прославленного впоследствии Гудериана,  присматривались  к  русским
новшествам,  гоняли  самолеты  в  Липецке и  танки  на танкодроме  Казанской
танковой  школы  (переформированной  затем  в  разведшколу.  Полковник  Иван
Афанасьевич   Киргизов,  мой   сослуживец,   был   слушателем  этой   школы,
предназначенной для подготовки агентуры длительного оседания в Китае. Осенью
1941 года  школа была распущена по личному приказу Сталина. По свидетельству
Киргизова, офицеры до конца войны проболтались в штабах не ниже дивизионного
и  ничего не сделали для победы за исключением  одного  слушателя - комбрига
П.С.Рыбалко).
     Версальскую дамбу рейхсвер преодолел раппальским проломом.
     Якир прослушал курс в Высшей военной  академии  германского  Генштаба в
1927-28 и приглашен был прочесть там лекцию о своем военном опыте. Поход его
группы  войск  12-й  армии,  обескровленной  в предыдущих  боях,  из  района
Бирзула--Голта по тылам противника к Житомиру и Киеву, стал классикой выхода
из окружения.
     Когда великого Мольтке{7} в пылу поклонения сравнили как-то с Фридрихом
Великим,  он,  подумав,   отверг  сравнение.  Он   сказал,  что  никогда  не
осуществлял самого сложного в войне -- отступления.
     Якир отступал с ранеными, артиллерией, обозами. Он  не просто выходил к
своим, он  шел, громя тылы  врагов.  Прокладывая  путь,  учитывал не  только
тактическую, но и политическую ситуацию. Он  играл на враждебности сторон  и
проскальзывал  буквально  между  их боевыми  порядками.  После лекции  Якира
восхищенный Гинденбург подарил ему книгу Шлиффена "Канны"  с надписью, смысл
которой  был -- "От самого старого стратега германской армии самому молодому
стратегу Красной Армии."
     Самый  молодой  стратег и  тактик  РККА, командующий  Киевского Особого
военного  округа  расстрелян  был  первым из  восьмерки  командармов. За ним
Примаков. Он-то еще в 1920-м в телефонных переговорах непочтительно  посылал
будущего  генсека, когда тот вопреки приказу  Реввоенсовета увел свою Первую
Конную с Варшавского направления на Львов и слал приказы не подчиненному ему
командиру корпуса Червонного  казачества. Тогда же заложена была и ненависть
Сталина   к   Тухачевскому.   Сухорукий   вождь   с   завистью   глядел   на
красавца-командарма.  Уведя  Первую  Конную с  направления  главного  удара,
Сталин  впоследствии   обвинил  в   неудаче   похода  на  Варшаву  комфронта
Тухачевского, но тот не принял обвинения и контраргументировал насмешливо  и
мощно. О том, как оценивал Тухачевского Жуков,  довольно сказано даже в 1-м,
сильно   процеженном  идеологическим  аппаратом   варианте  "Воспоминаний  и
размышлений". Но лучше все же обратиться к 12-му изданию:
     "Мы  чувствовали,  что  главную руководящую роль  в  Наркомате  обороны
играет он" (Тухачевский. Это при наркоме Ворошилове... - П.М.)
     "Меня тогда поразило то,  что  он почти ничего не сказал о Сталине (Уже
тогда ковалась святость вождя.  О нем полагалось петь в любом выступлении. А
если кто не пел, то это поражало.  Речь идет  о  выступлении Тухачевского на
партактиве в  1931 году. -- П.М.)  Сидевший  рядом со  мной начальник  войск
связи, старый большевик-подпольщик Р.В.Лонгва сказал мне, что Тухачевский не
подхалим,  он не  будет  восхвалять Сталина,  который  несправедливо обвинил
Тухачевского в неудачах наших войск в операциях под Варшавой."
     "Вспоминая в первые  дни Великой  Отечественной войны М.Н.Тухачевского,
мы всегда отдавали должное его умственной прозорливости и ограниченности тех
(Выделено мной. Так у Жукова. Тем более убедительно. Маршал не виртуоз пера,
и  это  подлинно  его  фраза.  - П.М.), кто  не видел  дальше  своего  носа,
вследствие  чего наше  руководство  не  сумело  своевременно  создать мощные
бронетанковые войска, и создавали их уже в процессе войны."
     Сидя в стылом кинотеатре, я глотал злые слезы.
     Не все  новинки 1935-го  применены были даже под Сталинградом. Туда,  в
район Калача, где замыкалось кольцо вокруг армии Паулюса, наверняка чесались
руки выбросить десант. Осуществлять не стали. Погода нелетная, то да се...
     Конечно, создание  воздушно-десантных  сил  не  было  идеей  Якира  или
Тухачевского, это было общим желанием и замыслом всего  современно мыслящего
руководства РККА. И решение показать  то, на что уже способна РККА,  не было
решением одного Якира.  Предложившие  эту демонстрацию командармы знали, как
переимчив  вермахт. И, хоть они понимали, что идеи носятся  в  воздухе, надо
было  обладать  немалой уверенностью  в  лидировании, чтобы  демонстрировать
потенциальному врагу такой  десант. Эта уверенность  у командармов была, они
знали, что идут с отрывом впереди лучших армий Европы.
     В 1937-м отрыв  был  ликвидирован.  За  годы войны советская  армия  не
осуществила  ни  одной   успешной  воздушно-десантной  операции  даже   того
масштаба,  какой  был  показан  на  маневрах  1935  года.  (Зато   немцы  не
пренебрегли уроком, и в 1941 году захват Крита осуществили с воздуха.)
     Нет  лучшего отзыва  о  киевских  маневрах, чем  лица  военных  атташе.
Господа были ошеломлены феерией военного спектакля.  Все  предусмотрено, все
расписано,   врагу   не   дается   ни  мига  передышки,   неожиданность   за
неожиданностью, удар за ударом.
     Довольный   выучкой  войск   красавец   Якир  скромно  дает  пояснения.
Удовлетворены  профессионалы  -- Тухачевский,  Гамарник,  Егоров. Ничего  не
выражают глаза наркома Ворошилова, недоумевают усы Буденного.
     По окончании маневров, в сентябре 1935 года, Якир стал командармом 1-го
ранга.
     А Буденный и Ворошилов маршалами.
     Жукова на этих  маневрах нет. Он  лишь комдив в  Белорусском округе. Но
это  еще  время,  когда  опыт изучается в  РККА  повсеместно.  Потому что  о
Ганнибалах и Сципионах говорить в ХХ  веке уже невместно.  Сципиону всех дел
было  велеть  союзникам  доставить  такое-то количество  фуража, а Ганнибалу
поставить слонов  с погонщиками  в  нужном  месте.  С  размахом  современных
операций и разнообразием техники  не справится без специальной подготовки ни
один великий полководец прошлого.
     Хорошие способности  в  сочетании  с  минимальным хотя бы  образованием
объясняют тактическую  зрелость  полководца  и  успех в первой в  его  жизни
операции.  Но дело в том,  что и минимального пока нет. КУВНАС  -- последнее
учебное заведение в перечне образования Жукова и маневры  1935-1936  г.г. --
последнее крупное событие  в военной жизни страны. А  затем  годы погашенных
жизней и книг. И вслед за тем -- Халхин-Гол.
     Зрелость Жукова при Халхин-Голе необъяснима.
     Возможно, ее объяснят иные источники.


     В  первом  издании  этой  книги я  привел  свидетельство  генерала  фон
Меллентина о том, что Жуков  получил солидную военную  подготовку  на курсах
рейхсвера  в  рамках вышеупомянутого  военного  сотрудничества  между  двумя
армиями.  Не зная, когда именно это  было, я отнес факт к  концу 20-х годов.
Кажется,  в   русскоязычных  источниках  это  стало  первым  упоминанием   о
германской компоненте в жуковском военном образовании, и встречено  оно было
в штыки{8}.  Затем, когда  факт  был признан, оказалось,  что он  имел место
сразу после Раппало, то есть где-то в 1923-1924 г.г.
     Фон  Меллентин,  отпрыск  старинного прусского  рода, а по  материнской
линии прямой  потомок  Фридриха  Великого,  войну начал майором  и  завершил
генерал-майором в  должности начальника  штаба группы войск  "G" на западном
фронте. Книга фон Меллентина  "Танковые  сражения"  стала теперь  настольной
книгой  генералов. Говоря в ней о массированном наступлении  советских войск
на среднем Дону против 8-й  итальянской армии,  время которого  выбрано было
так  удачно,  что   разом  положило  конец  всем   надеждам  фон   Манштейна
деблокировать 6-ю  армию  Паулюса, фон Меллентин поминает  Жукова.  Именно в
отношении  выбора времени  есть забавное расхождение в  этом эпизоде, к нему
вернемся в Сталинградской  наступательной операции.  Но здесь речь о другом.
Назвав имя маршала Жукова, фон Меллентин делает сочное примечание:
     "Немногим  известно, что  Жуков ранее получил значительную подготовку в
Германии. Вместе с другими русскими  офицерами он  учился на  организованных
рейхсвером  военных  курсах  в  20-е. Некоторое  время  он  был  приписан  к
кавалерийскому  полку,  в  котором  полковник  Динглер  служил   в  качестве
субалтерн-офицера.  У  Динглера  сохранились  живые  воспоминания  о  буйном
поведении Жукова  и его собутыльников и о значительном количестве спиртного,
которое они привыкли принимать за обедом. Ясно, однако,  что с военной точки
зрения Жуков не потерял времени зря."
     Ирония  судьбы:  орудием  повержения  вермахта  стал  Жуков,  учившийся
грозному мастерству войны у рейхсвера. Враг  так же приложил руку к военному
образованию своего победителя, как СССР к вооружению врага.
     К чему было скрывать? Этого не стыдились те, чьи имена маршал с сугубым
уважением называл.  Российская  и  германская военные  школы шли в  то время
голова в голову. Причем, сокрытие этого Жуковым имеет, я бы сказал, злостный
характер.
     "В апреле 1941 года, не помню какого числа, мне позвонил И.В.Сталин:
     -- Из поездки в Германию возвращается на родину министр иностранных дел
Японии  Мацуока,  -  сказал он.  -- Вам  надо  любезно  принять  его. (Слово
"любезно" он произнес с особым нажимом).
     -- Какие будут указания?
     -- Мацуока просто хочет познакомиться с вами.
     Особенно теряться в догадках я не стал: видимо, у Мацуоки были свежи  в
памяти события Халхин-Гола.
     Спустя  несколько  дней  начальник  Отдела  внешних сношений  Наркомата
обороны доложил мне, что через два часа у меня будет Мацуока с переводчиком.
     Точно  в назначенное  время  открылась  дверь  и вошел, низко кланяясь,
Иосуке Мацуока.
     Я любезно приветствовал его, справился о здоровье и поинтересовался, не
утомила ли его поездка. Министр отвечал уклончиво:
     --  Я  люблю  дальние путешествия. В Европе  я  впервые. А вы  бывали в
европейских странах? -- в свою очередь спросил он меня.
     -- К сожалению, нет, -- ответил я, -- но при удобном случае обязательно
постараюсь  побывать. Я  много  читал о Германии, Италии  и Англии,  но даже
самая хорошая книга  не может дать полного представления  о  стране. Гораздо
лучше  можно понять страну, ее народ, нравы и  обычаи при личном посещении и
контактах".
     Жуков  читал  фон Меллентина  и по каким-то вопросам возражал немецкому
генералу. Но замечание о стажировке  в  вермахте обошел  молчанием. Если фон
Меллентин ошибся, почему бы маршалу не возразить?
     Не желая касаться или будучи  вынужден  избегать этой темы на страницах
воспоминаний,  он   понимает,  что  читателю  надо  объяснить  свою  военную
эрудицию:
     "Будучи    командиром   6-го   корпуса,    я   усиленно   работал   над
оперативно-стратегическими вопросами,  так как считал,  что  не  достиг  еще
многого  в   этой  области.  Особенно   много  мне  дала  личная  разработка
оперативно-тактических  заданий   на  проведение   дивизионных  и  корпусных
командных игр, командно-штабных учений, учений с войсками и т.п."
     Вот именно -- и т.п., поскольку на сей раз речь идет уже о масштабах --
корпус, 6-й корпус, почти армия!
     Есть,  впрочем, свидетельства, что Жуков корпел над картами даже тогда,
когда другие сослуживцы, не дозвавшись его,  шли развлекаться. Не исключено,
что речь идет именно об учебе  в Германии, ведь  комбриг  Жуков стажировался
там не один, как то, впрочем, отмечает и фон Меллентин.
     Ну, учился у  будущего врага. Да  ведь  враг в ратном деле спец издавна
был на весь свет. И не стыдно у врага учиться, петровская это традиция.  Так
отчего не признаться?
     Надежного объяснения  нет. Может, не позволили сверху. В первом издании
не  написал, а  до  разрешения  не дожил. Впрочем,  и в  бумагах  ничего  не
осталось. Может,  недоучился. Фон  Меллентин  считает,  что Жуков в  военном
отношении не потерял времени зря. Но требовательный маршал знал, что потерял
по молодости лет время  за возлияниями,  и германский народ, нравы и  обычаи
узнал не  когда это можно было сделать  бескровно,  а когда  за  это  знание
приходилось дорого платить.  А, может,  не  только  народ,  нравы  и обычаи.
Может, были упущения и  более существенные.  Кроме него,  никто не знал и не
узнает.
     Если честно, на месте  маршала Жукова и  я бы в  книге о прожитой жизни
факта обучения в Германии тоже не касался.


     Оно  состоялось  после  заграничной  стажировки  и  работы  в инспекции
кавалерии РККА.  Описывая этот  период,  Жуков уделяет  много внимания Штабу
РККА  и  выражает восхищение  его  глобальными  разработками.  Но  инспекция
кавалерии  Штабу   подчинена  не  была,   она  подчинялась   непосредственно
Буденному. То, что Жуков был далек  от Штаба РККА,  способствовало сплетению
судеб  Буденного  и  Жукова,  последующему  повышению  Жукова по  службе  и,
возможно, спасению во время чисток.
     Описание событий в 1931-33 г.г. отсутствует ввиду отсутствия событий. В
это время Жуков, надо полагать,  имел достаточно возможностей для застолья и
сближения с героем Гражданской войны, что ни в коей мере не было результатом
подхалимства.   Сближение  происходило   по  инициативе  Буденного  и   было
естественно ввиду социальной близости и примерно одного  культурного уровня.
Жуков,  как и Буденный, оставался лихим кавалеристом,  знатоком  и любителем
лошадей. Он  был служака  до мозга костей и ничем, кроме военного  дела,  не
интересовался. Хобби его совпадало со службой -- большая удача.
     Впрочем, конник был адепт механизации и повышения мобильности войск.
     Продвижение  последовало естественно и  заслуженно.  Жукова спросили  о
согласии.  Он  согласился.  Продвижение  от командира  бригады до  командира
дивизии. Да  какой! 4-й Донской кавалерийской имени Ворошилова, некогда ядра
Первой Конной армии. Шефами  ее состояли сами Ворошилов с Буденным  -- люди,
особо  приближенные  к  властвующей  особе.  Дивизия  размещалась  прежде  в
Гатчине,  Петергофе,  Царском селе  --  местах  специально  оборудованных  и
традиционных для  дислокации конногвардейских частей, с конюшнями, манежами,
плацами  для  выездки,   учебными  полями.  В  результате   недосмотра   ли,
головотяпства или интриг (а было все; среди павших в репрессиях немало жертв
сведения личных счетов  во всех областях жизни, а в армии и подавно) дивизию
в спешке  перебросили  в  Слуцк,  в  необорудованное захолустье.  В  прежние
времена это способствовало бы улучшению породы аборигенов. В новые -

     "...блестяще  подготовленная  дивизия  превратилась  в  плохую  рабочую
воинскую часть. ...  Со свойственной  ему горячностью  И.П.Уборевич  доложил
народному  комиссару  обороны  К.Е.Ворошилову  о  состоянии  4-й  дивизии  и
потребовал   немедленного    снятия   комдива   Г.П.Клеткина....   Сообщение
И.П.Уборевича  для К.Е.Ворошилова  было  крайне неприятным:  он  был  кровно
связан с дивизией долгие годы, не раз ходил в ее рядах в атаку..."

     Итак, Жуков назначен командиром 4-й дивизии им. К.Е.Ворошилова, и волею
судьбы  его  еще теснее втянуло в  группировку,  которой  выпало  пострадать
меньше других.
     Интересно дальнейшее развитие отношений Жукова с Буденным. В  чистку, в
эпизоде  разбора персонального дела, описанном в поздних изданиях  жуковских
мемуаров, когда  комкора  обвиняли в грубости и высокомерии (кто без греха),
крещении дочери Эллы,  а пуще всего  в близости  к врагу  народа  Уборевичу,
Буденного, наверное, спросили  о Жукове.  Полагаю, усатый  любитель  балерин
поручился  за рубаку-собутыльника.  Жуков  этого  не  забыл  и  отблагодарил
бывшего  начальника, выручив  уже не в канцелярской, а в боевой обстановке и
упомянув об этом куда скромнее, чем стоит.
     Но и об этом позднее.
     Дивизию новый  ее командир нашел далеко не  в таком разложившемся виде,
как расписывал наркому -- конечно, не без намерения его уесть -- командующий
округом:   они-то  были   в   противоположных  группировках.   Жуков,   мало
расположенный  к   комплиментам,  дважды  в   разных  местах  "Воспоминаний"
обращается  к  имени  того, кому дивизия  и весь  корпус  обязаны были своей
боевой  подготовкой. Еще по поводу первых наметок назначения, будучи спрошен
о дивизии, он ответил, что

     "...хорошо знаком с командиром 3-го кавалерийского корпуса Л.Я.Вайнером
(4-я дивизия входила в  состав 3-го конного корпуса),  считаю его  способным
военачальником". Затем снова: "...  выделялась 3-я Чонгарская Кубано-Терская
дивизия,  которая была  отлично  подготовлена,  особенно  в области тактики,
конного  и  огневого дела. (То  есть  по  всем статьям. -- П.М.) Надо отдать
должное бывшему  ее командиру  Л.Я.Вайнеру, положившему много  сил и энергии
для того, чтобы..."

     Не ищи, читатель,  генерала  Л.Я.Вайнера{9}  среди имен  героев  войны.
Комкор Вайнер не поверил виновности командармов  и сгинул одним  из  первых.
Лев Доватор у него же в корпусе, а прежде в  дивизии, был комэск, уцелел. Но
это между делом.
     Конечно,  на  новом  месте  Г.К.Жуков  приложил  всю  свою  незаурядную
энергию, чтобы поднять  дивизию на еще более высокий уровень.  Сам не спал и
другим не давал. Через год, в 34-м, вновь нагрянул Уборевич, снова, наверно,
хотел  досадить ничтожному  наркому, --  а врасплох не  застал. Поднятая  по
тревоге, дивизия показала класс и учебный марш  на рубеж выполнила достойно.
Очень желал Уборевич распечь дивизию имени Ворошилова -- не смог.
     Наверно, нарком Ворошилов остался доволен.
     "1935-й год ознаменовался для нас большими событиями. ...  Дивизия была
награждена  за свои  успехи в  учебе высшей  правительственной  наградой  --
орденом Ленина.  Орденом Ленина был награжден и я. Тот год  памятен для нас,
военных,  и еще одной мерой, предпринятой  партией для  повышения авторитета
командных  кадров,  --   введением  персональных  воинских  званий.  Первыми
Маршалами Советского  Союза  стали В.К.Блюхер,  С.М.Буденный, К.Е.Ворошилов,
А.И.Егоров и М.Н.Тухачевский."
     Видимо, тогда  и  завязались  отношения с Уборевичем.  Командарм  ценил
профессионализм и, как бы ни презирал Ворошилова, своего отношения к наркому
не мог перенести  на его  протеже, усердного и  честного комбрига.  Потому и
представил Жукова к  присвоению следующего воинского  звания.  Жуков получил
второй  ромб  в петлицы  и стал  комдивом, в  каковом  звании  оставался  до
1937-го. (Замечу, что Рокоссовский был комдивом и прямым  начальником Жукова
еще  в  1931-м.)  Нельзя  не  отметить закономерного продвижения  Жукова  по
служебной лестнице -- без особых  (до 1937 года)  взлетов, но  без  падений.
Этим  он  обязан себе: ревнитель дисциплины, служака почти карикатурный. Это
ведь  и  есть  примерный  строевой  командир.  Что  в  сочетании  с  рядовым
неакадемическим  --  подчеркиваю, ибо  важно для  понимания  того,  как  его
прибило к  сталинскому  стану,  --  образованием обеспечило ему условия  для
выдвижения. В нем никто не видел соперника, а рубаки типа Буденного узнавали
себя.  Не  из этих штабных, понимаешь, умников. Служака, и  звезд  с неба не
хватает. Свой!
     Он и впрямь был из своих, но с талантом, о котором и сам  еще  не знал.
Тоже к счастью для себя.
     Четыре  года  командовал  Жуков  4-й  Донской  дивизией  и  при  других
обстоятельствах там и остался бы. РККА богата была талантливыми командирами,
к  тому  же  окончившими  Академию  Генштаба  им.  Фрунзе   --  превосходное
военно-учебное  заведение.  При  нормальном  институте  власти,  при  армии,
руководимой   такими   реформистами,  как  Тухачевский,  Якир,  Уборевич  со
товарищи, жуковы во главе  дивизий были  нормой. Такая  армия в справедливой
войне была неодолима.  "Нас  не тронешь --  и мы  не  тронем, а затронешь --
спуску не дадим!" Попробуй-ка напасть на армию, где во  главе каждой дивизии
и корпуса -- Жуков, Рокоссовский, Толбухин, Говоров!
     В 1937-м этому пришел быстрый и ужасный конец.
     "Были  арестованы   видные  военные,  что,  естественно,  не  могло  не
сказаться  на развитии наших вооруженных сил и на их  боеспособности. В 1937
году приказом наркома обороны я был назначен командиром  3-го кавалерийского
корпуса Белорусского военного округа".
     Это -- вместо Вайнера.
     Вакансии  пугающе  множились.  То  четыре  года пробыл  Жуков  в  одной
должности, то дважды за год был передвинут.
     "В связи с  назначением командира  6-го  казачьего корпуса Е.И.Горячева
заместителем командующего Киевского особого военного округа... (Ну да, Якира
убили, с  ним еще двух командующих округами,  началась передвижка...) ...мне
была  предложена  должность  командира  этого   корпуса.  Я   охотно  принял
предложение. 6-й корпус Белорусского военного  округа по своей подготовке  и
общему состоянию стоял выше 3-го корпуса..."
     Горячев был замечательный командир, бойцы его звали "Чапай". Его, как и
Блюхера, Сталин использовал в качестве члена трибунала, судившего обреченных
первой очереди.  Вождь готовил свои блюда впрок, и члены трибунала были  его
дьявольскими   заготовками  к  следующему  процессу.   А  судьи  нужны  были
авторитетные. Но в страшной спешке происшедшего пылкий Горячев не врубился в
то, что  слышал, хотя и вынужден  был  -- дисциплина! -- подписать протокол,
полагая, что  лишь он такой тугодум, другим-то членам трибунала все ясно, но
завтра он наново  переговорит с ними и,  если надо, напишет протест,  особое
мнение...
     Разве он  думал,  что  приговор  будет  -  расстрел?  И что  завтра  не
настанет, приговор приведен будет в исполнение  немедленно? Не революционные
времена, спешить некуда. Да и люди какие!
     Это и была  революция. Контрреволюция. Именно  тогда осуществилась она,
когда  Сталин достаточную набрал силу,  чтобы  сокрушить армию.  Но  Горячев
этого не знал. Не знал Сталина.
     Поговаривали, что  Блюхер  назначен  был  командовать расстрелом  своих
друзей. Верный присяге, потрясенный Блюхер... Это, конечно, клевета и ничего
подобного не было. Командармов кончали не  как солдат, грудью перед ружьями,
а по-сталински,  по-гитлеровски, по-уголовному, чтобы не  глядеть  жертве  в
глаза -- выстрелом в затылок...
     О  Горячеве  знаю  со  слов  Е.М.Темкиной,  вдовы  Н.А.Юнга,  комиссара
жуковского корпуса, также павшего жертвой своего неверия,  но годом позднее.
Со  свойственной  ему горячностью, которая так вредна для  здоровья,  а в то
время  и  для жизни совсем  молодых  еще людей,  Горячев скрыл свои сомнения
недостаточно надежно. Брать таких чапаев  в их корпусах -- ох, неблагодарная
работа.  Особистов,  прибывших   для  ареста,  бойцы  попросту  разберут  на
неаппетитные части.
     Но выдающийся уголовник справился. Технологии у него отработаны были на
все  случаи жизни. Горячева  повысили и перевели заместителем командующего в
Киевский  военный округ,  где он  был просто  еще  одним героем  Гражданской
войны, и только. Никакие бойцы и преданные соединения его здесь не окружали,
мятеж  не  угрожал, здесь  его  можно было  брать{10}. Но  он  уже знал цену
повышениям и натянул чекистам нос -- застрелился.
     Какую нужную цель мог поразить он в свое время...
     Примаков  отстреливался  в  своем   вагоне,   пока  его  не  связали  с
Ворошиловым, гарантировавшим ему безопасность. Доверчивые, наивные люди...
     Чтобы взять Юнга, его перевели в Новосибирский ВО, а взяли по дороге, в
Москве. Новый начальник ГлавПУРа Л.Мехлис{11}  велел Юнгу заехать  к  нему в
управление и там отобрал у него пистолет. Годом позже тем же способом Мехлис
передаст в руки НКВД Мих. Кольцова...
     Словом,  Жукову  предложен   был  горячевский   корпус,  как  до  этого
вайнеровский.
     Результаты чистки армии сказались немедленно.
     "Осенью 1937 года в  Белорусском военном округе были проведены окружные
маневры,  на которых  в  качестве гостей  присутствовали генералы и  офицеры
немецкого   генерального  штаба.  За   маневрами  наблюдали  нарком  обороны
К.Е.Ворошилов и начальник Генерального штаба Б.М.Шапошников.
     В войска округа приходили новые люди, имевшие  еще недостаточный  объем
знаний и  командный опыт.  Им предстояло проделать большую работу над собой,
чтобы стать достойными военачальниками..."
     И -- все. Без комментариев. Без слова похвалы.
     Если два  приведенных абзаца переставить  местами, предстанет ужасающая
картина соблазна германских  гостей  слабостью Красной Армии. Падение уровня
командования  по  сравнению с маневрами Киевского военного округа в 35-м или
Белорусского  в  36-м  было  явным. В богатой фактами книге акад. Сувенирова
"Трагедия РККА" приводятся драматические данные о  росте количества аварий и
катастроф,  о падении  дисциплины и  доверия к  командирам  и  комиссарам, о
пьянстве, которым армия грешила всегда, но которое стало повальным средством
забвения в чистку.  И германский военный атташе  Кестринг сообщил  в Берлин:
"Армия не представляет существенный фактор обороны".
     Чистка между тем далеко не кончилась.
     Еще  в  конце  37-го  года  Жукову   предложена  должность  заместителя
командующего   войсками  Белорусского   военного   округа.  Это  --   вместо
Е.И.Ковтюха,  вместо   легендарного   Кожуха   из  "Железного  потока"   Ал.
Серафимовича,  штабс-капитана царской армии, окончившего академию РККА еще в
1922 году, когда там преподавали  подлинные  светочи военной науки. На место
Жукова командиром 6-го казачьего корпуса назначен был А.И.Еременко.
     Еременко вместо Горячева. Жуков вместо Ковтюха. А кто вместо Вайнера?
     Но это же еще не худшие из происходящих замен. Еще не лейтенанты вместо
полковников. Еще не полковники вместо командармов 1-го ранга.
     Худшее еще впереди...


     ... в Красной Армии в мемуарах маршала сказано с достойной горечью:
     "Из  старых военных специалистов (в армии.--  П.М.) остались лишь люди,
проверенные  жизнью,  преданные Советской  власти. К  1937  году  рабочие  и
крестьяне  составляли  более   70  процентов  комсостава,   более   половины
командиров были коммунисты и комсомольцы... Тем более  противоестественными,
совершенно  не отвечавшими  ни существу строя,  ни  конкретной обстановке  в
стране,  сложившейся  к  1937  году,  явились  необоснованные,  в  нарушение
социалистической законности, массовые  аресты, имевшие место в  армии  в тот
год."
     Надо  отметить,  что  фразеология   подобных  мест  жуковских  мемуаров
несомненно продиктована  автору и просто-напросто уводит в  сторону от того,
что  предстоит разобрать  и высказать историкам. В какой-то  мере эти  слова
суммируют  личное отношение Жукова к массовым  репрессиям. В  свое время они
звучали здраво и всех  удовлетворяли. Никто, кроме  зарубежных  историков  и
советских  диссидентов, не знал,  что старые специалисты были так же честны,
как  и новые,  и  не  искал  объяснения беспрецедентному  даже по  масштабам
восточных  сатрапий уничтожению комсостава.  Между тем, фразы Жукова неверны
буквально в каждом  слове, от начала до конца. Частично ввиду низкого уровня
цензурной планки  на  время публикации  мемуаров.  Шестидесятые...  Частично
ввиду  того,  что  ожесточенный спор  о причине истребления комсостава  РККА
почему-то длится  до сих пор, и  последнее  слово сказано будет лишь  тогда,
когда общепризнанно  станет, что  это был первый и неизбежный шаг  Сталина в
истреблении  потенциальной оппозиции,  то есть  лучших  людей страны. На это
нельзя  решиться,  не раздавив  сперва  армию,  ибо  она  как раз и осталась
главным  оппозиционером и на  уничтожение цвета нации могла ответить военным
переворотом. Вот если начать с армии, то дальше можно двигаться безопасно.
     Но признать это потомкам, видимо. куда труднее, чем Сталину решиться на
это.
     "...  противоестественными,  не  отвечавшими   ни  существу  строя,  ни
конкретной   обстановке  в  стране,   сложившейся   к  1937   году,  явились
необоснованные, в нарушения социалистической законности, массовые аресты..."
     (Совершенно   не  отвечают  ни  характеру   маршала,  ни  его   лексике
заглаженные фразы писавшего за него всю эту беллетристику журналиста...)
     Да нет, отнюдь  не противоестественными, вполне отвечавшими  и существу
строя  --  диктатуре   пролетариата  (что   за  нелепый   термин!   как  мы,
современники,  могли  сносить это  столько  лет? и называть правление  сытых
партийных  бонз  диктатурой  пролетариата?)  --  и  конкретной обстановке  в
стране, режиму личной диктатуры Сталина. Диктатура на диктатуре.
     Необоснованные?
     Ну,  здесь отсчет идет  от  нравственной базы, от того, на какую  точку
зрения  стать. Если на вдолбленное нам "раньше думай  о  Родине,  а  потом о
себе",  то, конечно же, необоснованные, ибо  тогда вождь и отец  должен  был
думать  о  цене  так  называемых  достижений,  о  миллионах  затравленных  и
уморенных  голодом, об  убитых в  чистках, а затем в проигранной  и  великой
кровью наново выигрываемой войне.
     Если  же   руководствоваться  нравственностью  тирана,   то  более  чем
обоснованные:  ведь  мерзавцы-командармы  ради  спасения  никому  не  нужных
трудящихся масс могут при благоприятных для них обстоятельствах посягнуть на
его священную жизнь.
     Было ли это исключено? В  войну с таким-то началом перемена власти была
естественна. (Впоследствии это  едва не произошло... Думаю,  не произошло  к
счастью. Слишком поздно.) В трудный для страны  час на  смену просчитавшимся
политикам приходят их оппоненты, предвидевшие такой поворот событий.
     Но оппонентов же уничтожили! Истребили поголовно.
     Акад. О.Сувениров закончил свою книгу патетическим призывом:  "Берегите
армию!"  Это  верно, но  это  частность. О  чистках  следовало  бы  сказать:
"Берегите    оппозицию!   Она   ваш    последний   шанс   при   чрезвычайных
обстоятельствах!" При живых командармах не могло быть сцены в Кремле 22 июня
1941 года, едва выяснились размеры катастрофы. Вождь не закатил бы истерику,
пожалеть его  было бы  некому. Не  залег  бы  на  дно на  критическую неделю
начала. Командармы предвидели немецкую угрозу и готовились  к ней. И так  ли
невероятно,  что, отчаявшись переизбрать несменяемого  вождя, ставшего уже и
мудрым, и великим,  и росшего как поганый  гриб изо дня в  день  в ливнепаде
славословий, лучшие военные, именно те, которых он уничтожил первыми, готовы
были  пойти на переворот? Не следует так уж плохо думать о  всем руководстве
СССР,  были  и  в  нем  разумные  и  смелые  люди.  Поскольку  разумных   из
партаппарата  к  37-му   году  уже  вычистили,  пересажали  и  перестреляли,
оставались  они  лишь  в неполитических  институтах  армии  и  хозяйственной
администрации.
     Другое  дело   --  были  ли   у  них  шансы   на   успех.  При  обычных
обстоятельствах --  нет,  не было. Всепроникающий аппарат  НКВД-ОГПУ  держал
всех  под колпаком.  Это  было  ясно, и это  являлось одним  из сдерживающих
соображений.  Оппозиция вождю  вела  к  смещению  с  должности, а командармы
слишком хорошо знали тех, кто дышит им в затылок.
     Такая же проблема встала тогда и перед немецкими генералами из прусской
аристократии. Уйдешь в отставку, а на смену придут  молодчики из штурмовиков
-- без знаний, без моральных уз, без кодекса чести, и будет еще хуже.
     И немецкие генералы,  и командармы РККА слишком поздно поняли, что хуже
быть уже не может, и история при всем сочувствии не найдет им оправдания.
     Немецким генералам следовало уйти в отставку.
     Командармам вмешаться во внутренние дела страны.
     Немцы все же стали объединяться, нерешительно  и  вяло, хотя по составу
были куда как  однородны. Они,  связанные  узами родства и дружбы родителей,
дедов  и прадедов, были  вполне  уверены в партнерах,  почему  так  долго  и
оставалось  тайной  их  намерение.  Но  и  им  для  осуществления  покушения
понадобилось  более трех лет, безнадежность ситуации  и твердая нравственная
позиция. Вдохновитель заговора генерал  Хениг фон Тресков будучи спрошен фон
Штауффенбергом о том, имеет ли покушение смысл теперь, когда союзники уже во
Франции и  скорее всего откажутся вступать в  переговоры с любым  германским
правительством, ответил:  "Покушение  необходимо,  притом  возможно  скорее.
Берлинская акция (попытка  захвата власти. --  П.М.) должна состояться, даже
если  будет  безуспешна.  Смысл  сейчас  не  в  том,  достигнет  ли  заговор
практической цели, а в том, чтобы перед лицом  мира  и истории доказать, что
германское сопротивление готово поставить все на кон. Остальное по сравнению
с этим пустяки".
     Увы, до столь  высокой  ноты  руководство РККА  не дотянуло. Лучшие  из
командармов  оказались способны лишь на пассивное самопожертвование. Тезис о
том, что СССР в 1937-ом еще  не был доведен до такого отчаяния, как Германия
в 1944-м, не убедителен: удушение крестьянства уже состоялось, а уничтожение
лучших людей в политике шло полным ходом.
     Лидеры РККА не решились вмешаться в политическую жизнь страны по многим
причинам. Перечислить их можно уже здесь.
     Первая -- толчея на служебной лестнице.  Подробнее об  этом  позднее, а
пока ограничусь цитатой из книги Дж. Эриксона "Путь к Сталинграду". Говоря о
тех, кто стал руководить  армией  после ликвидации командармов, он отмечает,
что "...  им  не  хватало той  способности  проникновения в вероятные  формы
современной  мобильной  войны,  которыми  так  были  озабочены  уничтоженные
командармы;  им  не хватало  даже  простого  интеллектуального  любопытства,
потому что они чужды были интеллекту, все вместе и каждый в отдельности. Они
громоздили лозунги, ничего не понимая в  принципах; прикрывались статистикой
огневой мощи без какого-либо постижения возможностей  оружия,  созданного их
же собственными конструкторами;  были воинственными  щеголями без  понимания
профессионализма, необходимого военной службе."
     Вторая  причина сформулирована в книге В.Рапопорта  и Ю.Геллера "Измена
Родине": лучшие из командармов РККА были большевики. Большевизм таких людей,
как Гамарник и Якир, "...  не был ни напускным, ни вынужденным, как у многих
кадровых военных. Якир свято  верил в партийные  идеалы.  Для  него интересы
партии,  дело  построения  социализма  всегда  стояли...  впереди  личных  и
профессиональных  соображений.  В  этой идейной заряженности, соединенной  с
альтруизмом,  отсутствием  карьерного  честолюбия и  глубокой порядочностью,
следует искать источник силы и величия Якира."
     Вот  кто  противостоял  Сталину.  К  сожалению,  в армии  эти идеалисты
занимали слишком  высокое положение  и  были ее  кумирами.  Без их  зова  ни
подчиненные,  ни даже  равные  им по  званию и должности товарищи  по службе
ничего серьезного предпринять не могли.
     Третья причина была в том, что, когда  стали  хватать военных  и  время
действовать все же пришло,  Сталин  уже  так вбил  свое имя в бедные  мыслью
мозги  вычищенного и до  предела вымуштрованного населения, что  попытка его
смещения могла обернуться  борьбой,  и перед  идеалистами становился вопрос,
которым  генсек  и  его  подручные  не  задавались никогда: "Опять кровь  на
улицах?"
     Самая банальная, заставившая командармов признать несуществующую вину и
позволившая  генсеку  расправиться  с  ними:  тревога за  семьи  и нежелание
подвергаться пыткам. Якир просто обменял  свою жизнь на жизнь жены и сына и,
видимо, нашел  способ заставить Сталина -  против обыкновения - выполнить на
сей раз обещание.
     Подробному разбору причин должно все же предшествовать изложение фактов
и сравнительный анализ  методов Гитлера и Сталина. Но  закончить  главу надо
ссылкой на Жукова. Как-никак, он был  выучеником  убиенных. Даже  если бы их
вклад  в оборону страны ограничился воспитанием одного только Жукова,  то  и
тогда  они  заслуживают  пьедестала.  Но  в  стране,  где  памятники  ставят
литературным героям, не помнят героев подлинных.
     Итак,  то,  что  действительно  написал   Жуков,  вернее,  то,  что  он
надиктовал, опубликовано лишь в 10-м издании его мемуаров, уже после падения
империи. Эта многостраничная вставка содержит и тот  эпизод, в котором  коса
мелькнула над головой самого Жукова. Если он уцелел, то не потому что не был
виновен. Вайнер и Горячев тоже были не виновны.
     "В  вооруженных силах было арестовано большинство командующих  войсками
округов и флотов, членов  военных советов, командиров корпусов, командиров и
комиссаров соединений  и  частей... В  стране создалась  жуткая  обстановка.
Никто  никому не доверял, люди стали бояться друг  друга,  избегать встреч и
каких-либо разговоров, а если нужно было -- старались говорить в присутствии
третьих  лиц-свидетелей.  Развернулась  небывалая  клеветническая  эпидемия.
(Подчеркнуто мной. -- П.М.)  Клеветали зачастую на кристально честных людей,
а иногда на  своих близких друзей.  И все это  делалось  из-за  страха  быть
заподозренным   в  нелояльности.   И  эта   жуткая   обстановка   продолжала
накаляться".
     Комментарии излишни, и кусок из 10-го издания мемуаров приведен вот для
чего:
     Во-первых, чтобы обратить внимание читателя на не свойственный маршалу,
но  несомненно принадлежащий  ему  эпитет  "жуткая",  примененный  дважды  в
коротком  абзаце  и нигде не встречающийся в мемуарах, даже если речь идет о
войне.
     Во-вторых, чтобы  дать понять одну из причин, по которым Жуков уцелел в
чистке.  Он  вовремя  понял,  что  надо  запереть  язык  за зубами.  (Вторая
заключалась все-таки в личном мужестве  и неистовом желании жить: он яростно
и умело защищался, когда коса занеслась над его головой).
     В-третьих, чтобы лишний  раз  показать, как отличается подлинное мнение
Жукова от того, что  было дозволено  к  публикации. А ведь  подобным образом
редактировалось не только то, что писалось, но и то, что мыслилось.


     Когда открылся доступ к архивам, новые историки сделали три вещи.
     Первая  --  документы стали  фальсифицировать, сокращая и даже дополняя
их, но  не переставая ссылаться при этом на номера папок хранения. Вторая --
вождя  в  41-м  наделили  гением  предусмотрительности  и  поставили в  позу
подготовки  удара. Не успел, дескать. Третья -- гипотезу заговора определили
в факт.
     Поддавшись якобы документированным публикациям новых в желтой прессе, я
и  сам  в первом издании этой книги обронил слово "заговор". Новым историкам
хотелось верить в  заговор, чтобы  оправдать расправу  Сталина  с  РККА. Мне
хотелось верить в заговор, чтобы наделить командармов высоким порывом и хотя
бы  тем утешаться, что, злоумышляя против оседлавшего страну тирана, погибли
они не зря.
     Увы, факты не дают этого сделать.
     Каковы же факты?
     К  сожалению, краеугольная  в теме  убийства  РККА книга В.Рапопорта  и
Ю.Геллера  "Измена Родине" попала мне  в руки уже  после  публикации первого
издания моей книги. Привлечение  этих российских историков начну банально, с
цитирования:
     "РККА  середины  30-х  годов была  великолепная,  первоклассная  армия.
Лучшая в отечественной истории. На ту пору  самая передовая армия Европы  и,
безусловно, самая думающая... Пусть  ею, нередко беззастенчиво, пользовались
политики,  но  все  равно РККА больше любого другого  института  (тогдашнего
СССР. - П.М.) несла в себе революционный  дух: освобождение от вековых  оков
рабства,    косности    и    невежества,    стремление    к    безграничному
совершенствованию, неудержимый  оптимизм...  В армии выросло новое поколение
военных интеллигентов, которые брались за  задачи  высшей трудности и многие
из них решали блестяще.  Невозможно  представить, чтобы РККА отдала  Гитлеру
половину страны".
     До  чистки не  было в  мире  охотников  противостоять  РККА. Это  факт,
подтвержденный  как   историей,   так  и  военными  атташе  великих  держав,
наблюдавшими маневры 1935-1936 г.г.
     Напряжение  висело в  воздухе,  и  мирный статус  Европы  не  обманывал
командармов. Сподвижник  Якира, писатель, командир одного  из первых тяжелых
дивизионов,  чудом  уцелевший  лагерник,  комбриг Илья  Дубинский,  которому
вернули  полковничье   звание   вместо   генеральского,   оставил   пересказ
выступления командарма перед бойцами  округа:  цель  маневров --  устрашение
агрессора,  выигрыш  мира  еще   на   два-три   года.   Время,   нужное  для
перевооружения армии.
     Потому-то и выкладывал Якир  перед ошеломленными  наблюдателями новые и
новые козыри, у  него еще  много имелось про  запас  того,  что  он держал в
секрете, как то подводные переправы, осуществлявшиеся  не только пехотой, но
и  танками (чего новые не могут не знать, но  предпочитают помалкивать, дабы
не  пробуждать  воспоминаний  о кровью орошенных  речных плацдармах  Великой
Отечественной). Так что, демонстрируя новшества, Якир не  блефовал,  когда с
хорошо  разыгранным простодушием  сокрушался,  что  не  все успел  показать.
Запугать,  выиграть время  и войти в  такую форму, когда пугать уже не нужно
будет, сами испугаются.
     Времени было в обрез, но еще хватало.
     А вот будущего и вовсе не было.

     ***
     Говорят, доброе начало  полдела откачало. Но дело так страшно, тема так
болезненна,  и  нет  чувства,  будто что-то откачано.  Фактов много,  и  все
просятся на первое место.
     Вот был такой человек -- Яков Охотников...
     Начнем все же не с него.
     5 июля 1936 года  был  арестован  комдив  Дмитрий Шмидт (Давид Аронович
Гутман),  личность  легендарная,  начдив-2  корпуса  Червонного  казачества,
затем,  последовательно,  начдив-7  (и  в  этом  качестве  командир  Жукова,
командовавшего  у  него  полком.  "Умница",  -- отзывается  маршал  о  своем
командире), Дикой дивизии горцев, а при аресте командир единственной тогда в
Красной армии тяжелой танковой  бригады. (На  его-то место  и  назначен  был
И.В.Дубинский.) Гутман-Шмидт был человек той храбрости, какая  изумляла даже
видавших виды рубак  Гражданской. Исключение Троцкого из партии в 1927  году
привело  его  в бешенство. Он  тогда командовал дивизией горцев и приехал на
съезд,  одетый в  форму  своей дивизии, в черкесске  с газырями.  В перерыве
между  заседаниями  он  отыскал  Сталина и  с  жестом,  словно  доставал  из
воображаемых ножен саблю, сказал: "Смотри, Коба, уши отрежу!" Сталин побелел
и -- смолчал.
     Наивные люди, они думали его образумить...
     Но все началось задолго до этого...

     История -- это  поиск причинно-следственных связей. А излагать придется
чудеса. Да не просто чудеса, а сплошным потоком. Или, если ссылка  на чудеса
не  пройдет, то работа  будет задана целому поколению историков. И  даже  не
одному поколению.
     Основной источник радости  любого  тирана -- уход из жизни неугодных. В
20-х  годах  подобравшегося  к  власти  гнилозубого  человечка судьба  стала
одаривать такими именно подарками.
     Первое  чудо  произошло в  Тифлисе июльским днем 1922  г.  Сорокалетний
велосипедист Симон Тер-Петросян{12}, известный  также  по кличке Камо, попал
под  автомобиль, их в тогдашнем Тифлисе с десяток было, да так удачно, сразу
насмерть. Очень  он  много знал о  новом генсеке, много,  как  никто. Вместе
Тифлисский  банк брали, первое мокрое дело вождя. Знал о  связях с охранкой.
И, зная  так  много, оплошал.  А  ведь подлинный  был  супермен,  террорист,
тренирован,  как  спецназовец, в  туза стрелял,  всегда готов  к засадам,  к
отпору. Уму непостижимо. Такой подарок,  уж такой подарок... Утверждают, что
генсек в это время был в Тифлисе. Впрочем, так ли уж  это  необходимо? Разве
что на встречу вызвать и точно знать, когда будет идти-ехать и где.
     Второй подарок был Эфраим Склянский, по должности зам. председателя РВС
республики, начальник  Штаба РККА. По профессии военный врач. По одаренности
военный  гений.   Вся  его  канцелярия  находилась   в  его  голове.   Он  в
Революционно-Военном Совете один выполнял всю работу по координации действий
фронтов Гражданской войны. В 1924-м убрали из РВС его председателя Троцкого,
а с ним и Склянского.  Прожил 33 года и утонул летом 1925-го в Пеннсильвании
во время служебной командировки. Чудо.  Ушел  серьезный претендент. Так что,
если вдруг, не приведи, конечно, бог, случись что  с Фрунзе, хоть и неловко,
но все  же  можно толкать  на  пост  Главвоенмора  своего  карманного  Клима
Ворошилова.
     Вот бы  выяснить, чьей волей понесло Склянского в такую даль...  Зачем?
Умел он  плавать? Кто был назначен в спутники? Кто потащил его купаться? Кто
утопил?
     А ведь на эти вопросы еще можно ответить...
     Склянский  простился с жизнью  27  августа 1925 года. Спустя два месяца
без двух дней за ним последовал Фрунзе, Главвоенмор. Как он не хотел идти на
эту операцию{13}...
     Путь креатуре Сталина расчищался грубо, заметно.
     6 ноября 1925  года Ворошилов стал  Главвоенмором  после  ожесточенного
торга.  Умение торговаться всегда  было  сильной  стороной  Сталина.  Прошел
кандидат, ничтожность которого устраивала обе стороны. (Генсек тогда  еще не
был всесилен.)
     Подарок. И факт. И какой!
     Как армии было видеть это и терпеть?
     (Втискиваю  несовместимое по масштабу, но своевременное: 6 августа 1925
года  убит  своим  адъютантом  командир  дислоцированного  на  Украине  2-го
кавкопуса   Григорий  Котовский,  человек-легенда,  Робин  Гуд  юга  России,
соратник  Якира  по  героическому  походу  Южной группы  войск.  Рука  этого
храбреца  была легка на подъем, а  череда странных смертей в РККА начинается
именно его убийством. Из ревности. Не чудо,  но крайне своевременное нечудо.
Неприручаемый  был  тип, со  страстью  к  справедливости, не  исключавшей  и
персонального террора.)
     Третьим чудом  стал Феликс Дзержинский.  Ну,  не он сам, а смерть  его,
очень своевременная. Этот человек  был принципиален,  потому опасен. И вдруг
умер, надо  же случиться. 20 июля  1926 года.  Под  сей столп партии Сталину
было  не  подкопаться,  разве  убить.  Конечно,  он  сделал  бы  и  это,  но
Дзержинский вдруг возьми да и умри сам. Чудо!
     В книге Геллера  и Раппопорта  об обстоятельствах  его  смерти  сказано
следующее: "Согласно объявленному диагнозу, он умер от разрыва сердца  прямо
на заседании ЦК,  в ходе которого дважды вступал в яростный спор с Каменевым
и  Пятаковым.  При   знакомстве   с   текстами   речей   вызывает  удивление
незначительность предмета дискуссии.  Казалось бы, тяжело  больному человеку
не  было необходимости  повторно  брать слово по столь  ординарному  поводу.
Рассказывают, что Сталин намеренно  подливал  масла в огонь, чтобы  затянуть
заседание. Наконец, Дзержинский рухнул на глазах боевых соратников..."
     Вот подарок так подарок...
     Мы никогда не узнаем подоплеки случайностей в  списке,  который радовал
генсека  еще  до  начала  массового  террора.  Список  продлился  гибелью  в
авиакатастрофе  еще одного друга  справедливости --  комкора  Яна Фабрициуса
(четыре  ордена  Красного   Знамени  за  Гражданскую  войну,  но   несколько
сдержаннее Котовского). Эта  катастрофа летом 1929-го не  была ли репетицией
катастрофы  самолета  с  работниками  Штаба  РККА?  А  убийство  из ревности
потенциального террориста Котовского  не репетицией ли убийства Кирова было?
И  сколько незамеченных  устранений потенциальных  мстителей на  уровне ниже
Котовского предшествовало устранению Фрунзе?
     Иной подумает: автор нагнетает события сенсационности ради. Это не так.
Ненависть к  Сталину  не заслоняет автору  глаз,  он  вполне  понимает,  что
некоторые из происшедших событий были случайны. Но такое обилие случайностей
не случайно. Эта книга не что иное, как завещание старшего молодым коллегам,
которые к тому же, может статься, будут удачливее и получат доступ к письмам
или документам, подтверждающим или опровергающим подозрения.
     Обилие сталинских  удач  побуждает  сомневаться даже  в  естественности
смерти Свердлова. Противник необоримый, Свердлов  знал Сталина,  как  никто,
еще по  Туруханской ссылке. Ссыльные  в  унынии и  бездеятельности  делаются
разговорчивы  и прозрачны,  и  Сталин  так раскрылся,  что Свердлов до конца
жизни его не замечал.
     Как терпела армия Ворошилова?
     А  как  стерпела  почти  открытое  убийство  популярного  Фрунзе? После
революционного кровопускания руки не тянулись к оружию, дела хотелось решать
парламентскими путями.
     И все же 7 ноября 1927 года, в день 10-летия Октября, что-то произошло.
Прямо на  трибуне мавзолея. В этот день ожидалась  параллельная демонстрация
троцкистов, и  жизни вождей, помимо чекистов, должны были охранять слушатели
военных академий. Так объясняют Раппопорт и Геллер.
     Кем  было принято такое решение? Сталиным? ЧК? Академиями? Путаница при
параллельном исполнении обязанностей чревата неожиданностями.
     Вот  как  описано  все  это  в книге  Рапопорта  и  Геллера, трактующих
происшедшее как недоразумение.
     Утром 7  ноября  1927  года  начальник  академии им. Фрунзе Р.П.Эйдеман
(одна из  восьми  жертв  процесса  командармов)  вручил слушателям  академии
спецпропуска. Запомним имена героев: Яков Охотников (вот это имя!), Владимир
Петенко,  Аркадий  Геллер. На территорию  Кремля они  прошли  спокойно, но у
калитки  туннеля,  ведущего  на  трибуну,  стоял  телохранитель-грузин,  там
пропуска  академии  силы  уже  не имели.  Парни отшвырнули  телохранителя  и
выскочили на трибуну. Охрана кинулась на них.
     Отличное начало для подлинного дела. Но...
     "Вырвавшийся Охотников подскочил  к Сталину,  которого  счел виновником
всей этой провокационной неразберихи (Правильно! Но какой именно?.. -- П.М.)
и кулаком  (Ну вот, нашел чем... -- П.М.) ударил его по затылку. В последнее
мгновенье (перед чем?) телохранитель выставил нож -- стрелять было нельзя --
и ранил Охотникова  в  руку. Вмешательство присутствовавших военных погасило
вспышку".
     Жаль.
     В  эссе "Апология  Якира",  опубликованном  в  1999 г.  в  нью-йоркской
"Интересной газете", этот поступок молодых командиров  я интерпретировал как
покушение. Теперь так не думаю. Но, даже будь это покушение, как ни трагичен
был для страны и народа  срыв его, описание сцены  нельзя  читать без смеха.
Стоит  лишь  представить  ситуацию  до этого  удара кулаком  по  шее  вождя,
предмета  столь  рьяной,  совместной с  чекистами,  охраны, от  агрессивного
появления на  трибуне деревянного тогда мавзолея трех командиров, по  дороге
сломавших калитку,  перелезать  друг  за другом  было  долго, могли помешать
добраться до  любимого  вождя, а  уж так  хотелось,  он  зарезал их  слишком
независимого  наркома и далекий  Пишпек назвал его именем, это у вождя потом
стало  забавой -- называть города именами  устраненных, дабы  новости с мест
тоже звучали победами: Котовск, Ленинград, Свердловск, Фрунзе,  Дзержинск  и
Днепродзержинск,  покорный,  но  неуместно   популярный  Киров  (Кировоград,
Кировобад, Кировакан, Кировск...), Куйбышев, Орджоникидзе...
     Описание Рапопорта  и  Геллера комично  тем,  что исходит  из концепции
рьяных служак. Если так, то  -- да, чрезмерное  усердие,  и субъект  сугубой
охраны,  на который пылинке не дозволено упасть,  получает  подзатыльник. Но
уже  ходит из  рук в руки  повесть Пильняка.  Имена не названы,  но так  все
прозрачно.  Несомненно   физическое  устранение  Фрунзе,  в  академии  имени
которого учатся молодые командиры.  И они достигли цели. Так не кулаками же!
И шашками на трибуне не развернешься...
     Без  пистолетов в  руках -- значит, не покушение. Парни действовали как
любители.  Их  начальник комкор Эйдеман  тоже. Не обсуждали?  Избегали слов?
Единомышленники понимают друг друга без слов? Вот так и поняли.
     Никто  из  этих, с  позволения  сказать,  тираноубийц,  не  был  близок
Сталину.  Охотников и вовсе был человеком Якира, помощником по  героическому
походу 45-й дивизии. Они и лично были близки.
     Ну и что, причастен Якир? Где доказательства?
     Впрочем, Сталину  не нужны были доказательства. Ему хватало подозрений.
Доказательств, когда надо, он добивался признаниями вины.
     Впечатление  такое,  словно вождя решили  пугнуть.  Пугнуть уголовника,
какая неосторожность...  Кто? Вряд ли Якир. Он был умница, реалист. Участвуй
он в обсуждении, он предложил бы идти до конца. И нашел бы средства.
     А ведь до убийства Фрунзе военные вообще не шли дальше снисходительного
презрения к Сосо в том кругу, где таланты вождя котировались по подлинной их
стоимости.  И,  хоть  после  устранения  Фрунзе  прошло уже два  года, акция
молодых  командиров, сторонников Троцкого в  качестве  альтернативы  Сталину
(тут  надо  вспомнить о не так давно зачитанном на съезде завещании Ленина),
была скорее всего предприятием келейным и осуществлялась в уверенности,  что
за  это  хулиганство их,  если  и будут  судить,  то  не  сурово.  Сталин не
всесилен, а за ними -- армия.
     Не подумали они о том, что будет, если за ними не станет армии. Такое в
двадцатые и впрямь трудно было предположить.
     Словом, лицо вождя не так еще было отчетливо, а Якир не был троцкистом,
как Охотников и Шмидт. Он был, если можно так выразиться, гамарниковцем,  то
есть человеком идеи, а не личности. Он сознавал недостатки всех лидеров и не
желал  нового тура борьбы за власть, так как революционный опыт убеждал, что
в  России  достижение  политических целей, даже  не  вполне  отчетливых,  не
считается с кровью. И потом, тогда он еще верил в коллегиальность.
     А вождь  почуял дуновение смерти столь отчетливо, что  с ним  в  тот же
день, 7 ноября, произошел психический срыв.  Второй такой срыв  произошел 22
июня 1941 года.
     Лечить первый  вызваны были два  медицинских светила  страны -- Юдин  и
Бехтерев. Диагноз Бехтерева -- паранойя -- стоил ему жизни{14}.
     Второй срыв вождя лечила своей кровью вся страна.



     Представим ход его мыслей.
     Он прибирал к рукам власть, а она начинается с полиции и армии.
     С  полицией было  несложно.  Для полицейских ищеек глава партии делался
хозяином автоматически. К тому же ищейки не обладали ни популярностью героев
Гражданской  войны,  ни присущим  военным чувством собственного достоинства,
расправляться с ними в случае нужды было легче.
     Но  в  армии  назначение  Ворошилова  не прибавило Сталину  авторитета.
Гражданская война создала имена столь громкие, что носителям  их приходилось
улыбаться даже вопреки желанию. Бойцы, воевавшие под их началом, разнесли их
славу по стране и продолжали ширить ее и творить легенды о своих командирах,
а заодно и о  себе.  Лишь  сочетание с их  славой могло создать славу вождю,
собственной у него не было, ее предстояло придумать.
     Оседлать армию не просто.
     Что  ж,  непримиримые  погибнут  случайно,  другие  уйдут  по возрасту,
третьих  надо перевести  на  гражданскую работу  и  убрать потом, незаметно.
Кого-то раскидать по заграничным миссиям, поближе к линии огня,  подальше от
Москвы. Если выживут, связи с единомышленниками все равно  ослабнут. Кого-то
купить, кого-то повязать женщиной, кого-то рассорить. В этом хорошо помогает
повышение не по заслугам. И вообще, больше выдвигать молодых и в Гражданской
войне не прославившихся...
     Военные  гадали о его причастности к  смертям, но ему-то гадать не надо
было,  он знал. И не только  о прошлых, но  и  о  грядущих.  Вполне здоровые
служки социализма трудились вокруг, а он  уже знал,  кто  из  них и  сколько
проживет. Список был -- и вот пополнился участием молодых!
     Уже давно вождь  не знал пощады и не  ждал ее, готовя то, что замыслил.
Но покушение теперь, когда армия в руках своего человека!..
     С усиленной охраной пришло некоторое спокойствие, и  он, с присущей ему
холодной  яростью,  сказал  себе: "Военные  нужны  поглупее  и  попослушнее.
Значит, сделать вид,  что веришь в ведомственное недоразумение,  улыбаться и
ждать, ждать, пока можно  будет уже не сажать -- убивать! Перебить всех, кто
мешает абсолютной власти над армией. Чтоб от одного имени трепетали".
     Не тогда  ли он задумал  убить  кого-то  из соратников, того, кто будет
всех популярней?  То-то  славно:  приблизить  соперника, представить  лучшим
другом,  такими именно словами  скорбеть о  нем после убийства, приписанного
тем, кого наметил перебить, имея теперь уже повод для жесточайшего террора.
     Наверно, тогда он и задумал это.  Жутко,  но логично. Ему нужна была не
просто  власть,  но  власть абсолютная. Командармы должны быть послушны, как
темники Чингиз-хану, как сардары шаху Аббасу. Навытяжку стоять будут!
     А военные, не любя Сталина,  все же обрадовались нежданным добродушием.
Обрадовались, что все обошлось, что Охотников, Петенко, Геллер{15} завершили
образование в академии, заняли свои командные должности  и работают на благо
РККА и общего дела.
     Ведь они были люди. И уставали от вражды.
     Но не он. Он знал, на что идет, и четко определил последовательность.
     Сперва завладеть полицейским аппаратом. Любой ценой. Удачная, вся будто
сама  по  себе  и  у  всех  на  глазах, смерть  Дзержинского  диктует  тихое
отравление интеллектуала-наркомана  Менжинского  и  назначение на  его место
аптекаря  Ягоды. Сделать  так,  чтобы устранение  противников  не надо  было
оправдывать  идеологией. Чтобы устранение  кого  угодно вообще  не надо было
оправдывать. А с армией не спешить, благо, во главе свой, карманный  нарком.
Создавать  себе военную славу,  постепенно встать вровень, а там и над всеми
этими легендарными по заслугам в Гражданской войне. Ворошилов первую  статью
напишет, а  там и  другие, из них  верный круг  формироваться  будет,  кадры
Московского округа в первую очередь...
     До поры он  заигрывал  с  армейским  руководством  и  спешно  истреблял
политических  противников. Времени  у  него  было  в обрез,  и  он, конечно,
допускал ошибки. Но они сходили ему с рук.
     Почему?
     Кратко эти причины  уже перечислены, кроме одной, самой главной: Сталин
уже наработал  культ  и  усилиями  прессы, целиком подвластной партаппарату,
успел  представить  себя по  крайней  мере в  одном  качестве --  наследника
Ленина, верного и любимого его ученика. Культ  Ленина стал  главной  задачей
прессы и радио. Именно с этой  целью проведена была невероятно дорогостоящая
и так  оправдавшая  себя  радиофикация страны, своими  проводами проникшая с
ежедневной  промывкой мозгов  в  самые  глухие углы, куда вели хоть какие-то
дороги.  "Все  мы  люди,  управляемые по  радио"  --  горькая эта  поговорка
известна людям моего поколения. Решающее значение имело создание областных и
районных радиокомитетов,  работавших  под  бдительным  оком  партаппарата  и
вещавших  многократно  в течение каждого  божьего дня так,  что  имя Сталина
повторялось рядом с именем  основателя государства  Ленина  в примитивных на
первый  взгляд  сочетаниях   типа  "...  под  знаменем  Ленина-Сталина"  или
"ленинско-сталинская практика", а затем, после опубликования ужимок его ума,
уже и "...ленинско-сталинская теория".
     В этой  связи понятно  высказывание  Бухарина,  относящееся еще к  1928
году:  "Это  Чингиз-хан. Он  всех нас передушит." Можно  понять обреченность
противников   Сталина   перед   лицом   миллионной    партии,   самозабвенно
скандировавшей его имя, можно понять угнетенность не только политиков,  но и
военных.  Эта угнетенность усиливалась сознанием  того, что  царская охранка
была школой  для трудных подростков по  сравнению с новым  р-р-революционным
институтом ВЧК,  а  революция  после всех  принесенных  на ее  алтарь  жертв
банально завершается контрреволюцией, и они  не  находят точки опоры,  чтобы
противостоять этому. Личный террор? А потом?
     (Ах, как не надо было тогда думать о том, что потом...)
     Апатия военных, помимо осознания Сталина как жуткого противника, помимо
традиционного для легитимных  режимов (генсек  изощрялся  и  преуспел в том,
чтобы представить режим своей власти волеизъявлением партийного большинства)
и  нежелания  армии   вмешиваться  в  дела,  не   относящееся   к   обороне,
дополнительно объясняется  тем,  что военные устали от  политической возни и
трескучих  революционных фраз,  от  всего  этого  братства  отрядов летучего
пролетарского  гнева  против  ярма  эксплуататоров.  Они   устали  от  крови
Гражданской войны и своего участия в  ней.  Можно лишь  пытаться представить
муки совести Якира за  его участие в  расказачивании Дона. Не исключено, что
воспоминания  об  этом  обессилили  его,   когда  пришло  время  решений   и
бездействие означало смерть. Быть  может,  думал он  не  столько о том,  что
выполнял  тогда  свой  революционный  долг,  сколько о том,  чем  обернулась
революция, и  это  лишало его  воли к  жизни. Жизнью  его была  революция  и
построение идеального  социализма,  этому он посвятил  жизнь и за это,  сжав
зубы, шел через хаос Гражданской войны. Ибо насилие и ужас ее были безмерны.
     Кто из военных первым повернул голову в сторону своей страны?
     Якир. В коллективизацию он, единственный среди военных полный  член ЦК,
обратился  к  Сталину  с просьбой  смягчить  положение  голодающих  крестьян
Украины.
     Надо  помнить,  что  была  коллективизация  для  Сталина.  Он  озлился.
Отказать не посмел, но посоветовал Якиру больше заниматься военными делами.
     Поздно  Якир спохватился.  Поздно. Слишком было поздно.  Повторяю еще и
еще, ибо основой России, нравственной  и экономической,  хоть  и подорванной
революцией,  но все еще  живой,  было  крестьянство. Уничтожив  его,  Сталин
оставил Россию без моральной основы.
     После   раскулачивания,  рассорившего  крестьянство,   коллективизации,
морально  его   растлившей,  и  убийственного  голода,  раздавившего  его  и
физически, и  сознанием полного бессилия перед властью,  управление  страной
нормальными методами стало невозможно. Выход был один -- в диктатуру. Сталин
это понимал, потому и осуществлял так бестрепетно.
     Ну какой здравомыслящий администратор  возьмет  власть  в  стране,  где
ликвидированы  основы  общества  и   товарных  отношений?  Это  же   путь  в
уголовщину!  На этом этапе Сталин  оторвался  от  соперников.  Только другой
тиран, готовый продолжать  репрессии -- а иного пути не было,  раскулаченные
еще не все вымерли, и уж они, прекратись репрессии,  покатили бы назад, мстя
за страшные муки и потери, -- только другой тиран мог пожелать сменить этого
и властвовать на крови. -- Такого не нашлось.
     Судьбоносный  поворот  крестьянства стал  переломным в  судьбе  страны.
Военные упустили момент, когда их поддержали бы десятки миллионов.
     Так же прохлопали свой  момент и генералы рейхсвера в 1933 году, за что
немцы уплатили свою цену...
     Или  жизни миллионов  не  стоили жизни  вождей?  Жизни  тружеников,  их
детишек-младенцев, их стариков, отработавших  целую жизнь  от зори до зори в
зной и стужу и умерших от зноя, стужи  и  голода в теплушках или бараках или
погребенных  под развалинами  своих  прекрасных  городов,  не  стоили  жизни
захребетников, которые никогда не трудились и ничего не зарабатывали?
     Настало   время   определиться   в   понятиях.   "История   не    имеет
сослагательного  наклонения"?  Да,  прошлое  неотменяемо,  но история  имеет
сослагательное  наклонение, и наклонено оно  в  будущее. Мы не  только можем
моделировать  прошлое,  но обязаны  делать это, инкрустируя его  поступками,
которым желательно было свершиться --  и которые не свершились. Речь идет не
только о выдающихся деятелях, они  у всех на виду и поведение их вынужденно.
Речь идет о любом гражданине, осознавшем деспотизм деспота, имевшем доступ к
нему -- и не поднявшем на него руку. Такое  осуждение жертв террора особенно
болезненно  потому, что участь их продолжает жечь душу. Осуждение за то, что
они позволили закласть себя, тогда как любые потери  в свержении тирана были
бы в тысячи раз меньше потерь от его правления.
     Впрочем,  куда  мы несемся?  Ведь еще остается  последний, но  законный
случай сместить некоронованного государя и спасти страну от слишком  дорогих
его услуг.  Впереди XVII съезд  ВКП(б) и  возможность избавиться  от генсека
путем голосования. Для этого одно лишь и нужно:  трезвая оценка  достижений.
Коллективизацию и индустриализацию увидеть и с точки зрения их реальности, и
с точки зрения  их стоимости. Белое  увидеть  белым, черное черным.  Еще  не
разверзлась  пропасть,  отделяющая Россию  от остального  мира. Еще возможна
остановка  дальнейшего  кровопускания в  стране и  реабилитация ее в  глазах
других  стран. Чистки и военные  потери еще за горизонтом, но кормчие  умеют
заглянуть за горизонт, не так ли?


     XVII  съезд  ВКП(б) -- величайший позор  той  партии  на  все  времена.
Плюрализм и коллективность начисто отсутствовали в ней изначально. Не в меру
заботясь  о дисциплине, партия с  самого  начала  стала орудием  единоличной
власти. А смещение лидера бесцельно там, где нет плюрализма.
     XVII съезд показал это с позорной наглядностью.
     Делегатов,  свежеиспеченных  партийцев из  провинции,  ждала  столичная
сытость  и  незнакомый им  гостиничный комфорт. Их кормили и развлекали,  их
приветствовали и обслуживали так,  что они сразу  по прибытии  почувствовали
себя  нужными,  остро  причастными делу, на которое их  созвали: праздновать
победу социализма, одобрить путь, по которому они к этой победе пришли и  по
которому  пойдут  в будущем. Путь, устланный  костьми миллионов лучших людей
России,  пытавшихся  этому пути препятствовать.  Но в том-то и дело,  что на
съезде доминировали  те,  кто  всего этого вовсе не понимал  и  восторженным
ревом глушил все голоса. Они и не  прозвучали,  что не  удивительно. Порядок
отбора делегатов изначально оставил в меньшинстве тех, кто  мог использовать
трибуну в деловых целях. Сталин позаботился о том, чтобы этого не случилось.
Пышный прием с  самого начала  настроил  делегатов  голосовать за  все,  что
угодно, даже недослушав, лишь бы это исходило от адептов Сталина.
     Мы родились  и выросли  в атмосфере  обожания  вождя и ничего иного  не
знали, для нас это была данность  жизни,  привычная, как  голубизна небес, и
неизбежная,  как  смена  дня  ночью.  Но  установилось-то все  до  нас,  при
поколении революционном, свергшем привычное  и поставившем  под  сомнение не
только голубизну небес, но даже веру в Бога.
     Перестать верить в Бога  - и поверить в человека! Бесцельно спрашивать,
как это случилось, ибо это случится на Земле еще не раз. Одна из задач книги
--  дать  хотя бы  частичный  ответ  на вопрос  о  пассивности жертв чистки,
включая тех, кто заранее предвидел роковой поворот событий.
     Съезд  был  самороспуском партии. Он  показал,  что главной ее функцией
стало  любование  вождем и славословие столь унизительное, что в перспективе
истории  на это как-то неловко даже глядеть.  Существование  партии  уже  не
бессмысленным стало, оно стало вредным. Подчинение дисциплине сковало лучших
людей, тех, кто  еще мог  влиять на ход  событий.  В бурном море  сложнейших
политических течений ХХ века кормчий повел судно,  сбросив за борт штурманов
с их лоциями и  обсервациями и  не слушая  впередсмотрящего. Тот, кто  сразу
после съезда  не поставил целью убрать  Сталина, -- до  того, как  он  начал
серию открытых убийств,  их можно было предвидеть, если мыслить бесстрашно и
не  прятать  голову в песок,  --  тот,  кто  стерпел принятие  чрезвычайного
законодательства, обрек себя своей участи.
     Несчастье в том, что не только себя. Но они, осознав  себя обреченными,
далеко вперед уже не смотрели...
     Съезд показал, что  партия покорна  воле генсека  и  полна  энтузиазма,
которым,  с  его  подачи,  готова накачивать страну.  И армия,  потенциально
сильнейшая в мире, повиновалась вождю.  Но армия ему нужна была агрессивная,
готовая  к  захватам.  А  верхушка  РККА  в  лице  ее  командармов  все  еще
руководствовалась  идеей  несокрушимой  обороны.  Это  был  последний  рубеж
неподчинения воле вождя, рубеж достаточно мощный, чтобы  отсиживаться за ним
до какого-то удобного случая. Армия,  последняя надежда пассивной оппозиции,
стала   также  последним   оплотом   независимого   политико-стратегического
мышления. И порядочности, по строгим международным меркам.
     И вот ведь еще что: армия в  лице ее  идеологического и стратегического
руководства    следовала    мирным    прокламациям   коварного   сталинского
правительства  всерьез.  Впрочем, нельзя  исключать,  что  военные  на самом
верху, те, кто уничтожены были первыми, понимали удобство своего простодушия
и   серьезного  отношения  к  миролюбивым   лозунгам  и   всяческим   мирным
инициативам. В такой  позиции  было  то неоспоримое  преимущество, что вождь
никак не мог  осудить ее  публично. Оборонительная поза армии  воспевалась в
стране  и  с международной точки зрения была неуязвима,  а перевооружение ее
оправдано: если полезут, дать по зубам так, чтобы зубов не осталось.
     Такая армия вождю не  была нужна.  (Нужна  ли она была стране, показала
война.) Намерения Гитлера стали очевидны. Предстоял передел  Европы,  а  он,
вождь, оставался в стороне  со своей  миролюбивой  армией, ведомой к тому же
людьми,  которые  его  самого всего  лишь терпели и  ждали удобного момента,
чтобы сместить... От них надо было отделаться любой ценой, пусть даже  ценой
всей армии, если  она так их  чтит и так к  ним привязана.  Притом поскорее,
пока  армия  не осознала,  что  осталась  последним  бастионом,  и не  стала
действовать соответственно.
     Но  для  начала  надо  было  освободиться  от  остатков  так называемых
порядочных  людей  в  правительстве  и  от  задавленных  оппозиционеров.  Не
арестовать, арестованных  освобождают и ставят  во  главе.  Их  надо  убить.
Убитых никуда уж  не поставить,  практической работы они не выполнят и массы
за собой к указанной ими цели не поведут.
     Но для такой чистки ох какой нужен повод...


     Кажется, этой главе суждено  быть кратчайшей.  Суть  (и жуть) ее смысла
читателю,  уже  подготовленному  к  этому, представлена  будет  единственной
фразой:  нет в  мировой  истории  страницы  подлее,  коварнее,  кровавее  по
последствиям,  чем  задуманное  и  осуществленное Сталиным  убийство Кирова.
Именно  такая популярная фигура и нужна  была тирану для разжигания все  еще
сырых дров всенародного остервенения и подозрения.
     Конечно, от политического деятеля не потребуешь быть совестью эпохи или
эталоном благородства. Но ведь и в подлости есть мера.
     Не в сталинской. Его подлость была безмерна.


     Читатель уже понял, что  кукушка из часов  закуковала на XVII съезде. А
обстоятельства были таковы:
     Когда Киров был секретарем Ленинградского обкома, Иона Якир в  качестве
члена ЦК, по просьбе Кирова, уделял внимание Ленинградскому военныму округу.
Якир и Киров подружились -- факт малоизвестный.
     Итак, в январе-феврале 1934  г. состоялся XVII  съезд  ВКП(б) --  Съезд
победителей. Все шло  парадно, гладко, но при голосовании против кандидатуры
Кирова в состав ЦК было подано 17 голосов, а против Сталина 111 -- известный
факт{16}.  У  Кирова был человеческий  облик,  а  за  Сталиным,  после  ряда
загадочных   смертей,  включая  смерть   участника   врачебного   консилиума
В.М.Бехтерева,  уже  потянулась  репутация  страшного человека. Популярность
Кирова росла.  Было даже внесено предложение избрать его  Первым Секретарем,
что  Киров решительно отверг.  Сталин понял: неведомо для себя самого подрос
преемник. Дав самоотвод  и восхваляя Сталина, не  готовый  к  браздам власти
Киров подписал себе смертный приговор.
     Летом того же года  у Сталина произошел  конфликт с военными по  поводу
утечки  за  границу  через  посредство  самого Сталина  важной  информации о
реформе армии. Вероятно, он играл свою игру -- устрашал Гитлера.  Но не знал
и не спросил, чем можно пользоваться для  устрашения,  а чем нет. В конфликт
втянулись  и штатские  -- В.Куйбышев,  Предсовнаркома, и Серго Орджоникидзе,
Наркоммаш, ближайший друг Сосо. На политбюро летом 1934  года Сталину задали
вздрючку. Куйбышева конфликт буквально взбесил, и он резко осудил Сталина за
вмешательство в  дела,  в  которых  тот  ничего  не  смыслит. Возможно, этот
рабочий  эпизод не  переносивший критики параноик-генсек воспринял как шаг к
его смещению.
     Тем  же  летом Гитлер  расправился с  соперниками  в партии и штурмовых
отрядах  (Штрассер, Рем  и  другие).  Работа  была  грубая, и Сталин  сделал
заметку  на  память.  Все  лето он  общался с  Кировым, афишируя свою с  ним
дружбу. В Сочи поехал  на отдых -- с собой взял. Всюду таскал, в шашки с ним
играл, вино пил. А северянин Киров страдал от жары и мучился бессонницей.
     Летом   1934   года  В.М.Примаков  был   переведен  с   должности  зам.
командующего   войсками  Северо-Кавказского   округа   на   должность   зам.
командующего  войсками  Ленинградского  округа.  Вроде   как  повышение.  Но
Примаков не был фигурой, которую  передвигали  случайно.  Волей  Сталина его
постоянно кидали с места на  место, не  давая засидеться и обрасти друзьями.
Перевод  в Ленинград во  время,  когда Николаева  подстрекали  к  покушению,
свидетельствует лишь об  одном: Сталин желал, чтобы в момент убийства Кирова
Примаков был как можно ближе к сцене и притом в значительной должности{17}.
     1 декабря 1934 года в коридоре Смольного Киров был убит натравленным на
него  неврастеником   Николаевым   (см.   о  подобном  убийстве  Котовского.
Любопытно,  много ли сторонников Сталина погибло  по мотивам  ревности?)  По
сравнению с ликвидацией Рема это убийство было почти ювелирной работой. Но о
предыстории его и таинственном исчезновении  свидетелей слухи ходили даже  в
наши переполненные вождем детские годы.
     Убив  Кирова,  вождь  накалил  обстановку  и  дал  повод  для  принятия
чрезвычайного законодательства "О мерах борьбы с врагами  народа", каковое и
принято было в тот же день, 1 декабря.
     Спешил  Сталин,  спешил,  это  было  очевидно.  Стало  ясно,  что   так
называемые законы заготовлены впрок.
     Вот  уж  это  эшелоны власти  встретили  без  благодушия.  Чрезвычайное
законодательство возбудило ужас. (По этим-то  законам и судили командармов.)
Однопартийцы  потребовали объяснений. Снова выступил в общем  послушный воле
вождя  Куйбышев:  кто  подготовил   законодательство?  против  кого?  когда?
заранее?
     Но тут Сталин с карательными органами --  они после смерти  Менжинского
контролировались им  всецело -- задействовал без промедления и как-то совсем
уж не стесняясь. 25 января 1935 года  Куйбышев приехал  домой из Совнаркома,
принял присланное ему лекарство и умер.
     Как и Кирова,  его пышно похоронили, кремировали, так же  замуровали  в
Кремлевскую  стену -- чтобы  наверняка  и  никаких чтоб самозванцев.  Так же
назвали  его  именем  город  (Самару  на  правом  берегу  Волги, где  города
традиционно носили женские имена). Так же характеризовали -- верный ленинец,
убежденный большевик...  Как  и смерть Кирова, смерть Куйбышева была цинично
использована убийцей для сведения счетов с личными врагами.
     Первыми  в  списке  значились потенциальные вожди, величины,  известные
партии не менее Сталина, златоусты Зиновьев, Каменев, Бухарин и их товарищи.
     Но  что  значит  -  известные  партии?  Партию  обновляли  энергично  и
целенаправленно. Старых партийцев,  политкаторжан,  объявляли  троцкистами и
исключали. Либо отстраняли под благовидными  предлогами от занимаемых постов
и  отправляли на  заслуженный  отдых. Их  места занимали молодые карьеристы,
осознавшие выгоды функционерства.  Перманентный набор  новых членов привел к
тому, что партия в массе своей уже не знала истории движения и привыкла, что
у  кормила Сталин. Ко  времени "Дела  военных" Зиновьев  и Каменев, а  затем
Бухарин  и  Рыков  большинству   членов   партии  не   представлялись   теми
блистательными  деятелями,  какими были в  зените славы.  Да  их и к трибуне
теперь подпускали лишь  каяться.  Люди грамотные, они  давно уже поняли, что
контрреволюция победила, что Сталин держит  в руках всю власть в стране, что
жизни  их и жизни  членов их семей полностью  в распоряжении тирана, что  он
сумеет не  просто  уничтожить их,  но даже извлечет  из  этого пользу.  Этот
спектакль  он  свяжет  с   возбуждением  в  трудящихся  прямой   надежды  на
последующее  улучшение их жизни  и быта, на бесперебойное снабжение хлебом и
снижение розничных цен на промтовары.
     Представляется   вероятным  даже  такое  утверждение:   пессимизм  этих
опальных  деятелей  роковым  образом  повлиял  на   последний  потенциальный
институт оппозиции - на армию.
     Уже  в деле Зиновьева и Каменева, которых судили сперва в 1935-м (тогда
их  приговорили лишь к тюремному заключению) всплыло  отравление Куйбышева и
убийство Кирова.  Тогда это  вменялось им  не  впрямую,  но являлось как  бы
следствием их деятельности. Вот что  инкриминировалось им, желавшим  все еще
на   законном   основании   сместить   мерзавца,   узурпировавшего   власть.
Инкриминировалось отравителем-интриганом.
     Вторично их судили в 1936-м и приговорили к смерти.
     В феврале 1937-го арестовали последних соратников Ленина  -- Бухарина и
Рыкова. Их пока  не расстреливали. Нельзя же убивать надежду. Если  ни одной
идеологической  фигуры   не  останется  в  живых,   армия  может   выдвинуть
собственную. Этого допустить нельзя.
     Ликвидации   последних  оппозиционеров   должно   было   предшествовать
обезглавливание армии, уничтожение в ней потенциальных идеологических фигур.


     У  фюрера  германского народа были  свои трудности.  Он  был  ефрейтор,
солдат 1-й мировой  войны.  А  повелевать  стал генералами, людьми не только
образованными, но в большинстве  родовитыми.  Пуще всего стесняла  фюрера их
обремененость  предрассудками  --  моральными   догмами  и  всякими  глупыми
принципами.
     5 ноября 1937  года,  уже  после начала  кровавой  сечи  в  рядах РККА,
состоялась встреча Гитлера с руководством вермахта. С 4:15 пополудня до 8:30
вечера  в чрезвычайно  узком  составе  обсуждались военные  планы  Германии.
Присутствовали  фюрер,  заместитель министра  иностранных  дел  фон  Нейрат,
генерал-полковник Геринг, адмирал Редер, военный министр генерал-фельдмаршал
фон Бломберг, главнокомандующий  сухопутными  силами  генерал-полковник  фон
Фритч  и  военный адъютант  фюрера  полковник Хоссбах, который  вел  краткую
запись беседы. Впервые  перед  высшим  военным  руководством  Гитлер открыто
высказал   планы   расширения  жизненного  пространства   (Lebensraum)   для
германского народа.
     Фон Фритч адептом фюрера не был,  а  фон Бломберг  его обожал. Впрочем,
разница в  оценке вождя не отразилась на отношении военных к его планам. Оба
осмыслили  уроки Первой мировой войны,  оба стали  приверженцами  обороны  и
держались того мнения, что армия призвана защищать свои земли, а не посягать
на  чужие.  Они не  характеризовали планы поглощения Австрии и  Чехословакии
незаконными  или преступными. Как  солдаты, они понимали,  что приглашены не
для того, чтобы оценивать моральную  сторону  дела. Они предупредили, что  в
предстоящем конфликте  Германии  будет противостоять не  одна  Чехословакия,
которая,  кстати, тоже  не  должна  быть недооценена, у  нее  хватит  сил на
первый, оборонительный  этап войны. В войну несомненно вступит Франция, а  с
нею,  конечно,  и  Англия. Для  противостояния  им  Германия не  обладает ни
силами,  ни  ресурсами.  Подготовка к такой  войне  --  даже с  сомнительным
исходом -- требует не менее десяти лет.
     Записи  Хоссбаха  свидетельствуют,  что  спор  заострился, хотя  шел  в
основном  между  военными  и  Герингом.  Гитлер  занял  позицию  молчаливого
слушателя  и, очевидно,  был поражен, что его широкие планы  не встретили ни
малейшей поддержки.
     Ему стало ясно, что военных надо менять.
     Мины и под Вернера фон Бломберга и под Фрейра фон Фритча были заложены,
причем под фон Фритча  уже давно. СС мечтал о собственных формированиях, фон
Фритч с  презрением  отказывал  в этом. Гиммлер, еще в 1936-м наткнувшись на
жулика,   шантажировавшего   отставного   капитана   рейхсвера,   педераста,
однофамильца  генерала, предложил дело  фюреру. Тогда Гитлер воспротивился и
велел выбросить все вон и забыть.
     А  вдовец  Бломберг  в  сентябре  1937  года  на  утренней  прогулке  в
Тиргартене познакомился с милой молодой дамой. Совершенно случайно, конечно.
(По другой версии  дама  была  стенографисткой  военного  министра,  но  это
кажется  маловероятным в силу  деталей, которые  выяснятся буквально  сейчас
же).  Эдна  Грюн  была на тридцать  лет  моложе фельдмаршала,  и ничего  нет
странного в том, что вдовец влюбился. 22  декабря, встретясь  с  Гитлером на
похоронах  генерала  Людендорфа,  Бломберг  неофициально  просил  разрешения
рейсх-канцлера  жениться.  Фюрер не только дал согласие,  но  даже предложил
вместе  с   генерал-полковником  Герингом   быть   свидетелем  на  церемонии
бракосочетания,   которое   просил   не   откладывать    (на   фоне   острой
внешнеполитической  ситуации  тоже  выглядит невинно, даже в сопоставлении с
недавней   и,  конечно,   не  забытой  ноябрьской  стычкой).  Бракосочетание
состоялось 12 января 1938 года.
     И почти сразу  начались анонимные  звонки  в штаб вермахта:  хихикающие
женские голоса выражали удовлетворение тем, что одна из них стала хозяйкой в
доме  военного министра. Оказалось, что  Эдна Грюн --  дама  с прошлым.  Она
выросла  в   массажном  салоне,  содержательницей  коего  была  ее   мамаша.
Порнографические фотографии  самой Эдны  конфискованы  и хранятся в полиции,
она зарегистрирована, как проститутка,  а  в 1933-м даже произошел скандал с
клиентом, которого она якобы обобрала.
     В деле явно было участие Геринга, мечтавшего о посте военного министра.
Он  же поднял  ранее отвергнутые  Гитлером инсинуации против  фон Фритча.  В
жарком  споре 5 ноября  фон Фритч  назвал взгляды  Геринга дилетантскими,  и
рейхсминистр  пылал местью. Да и  Гитлер  рвал и метал:  его подставили,  он
опозорен, Бломберг обязан разойтись и подать в отставку, это провокация, это
удар в него, в фюрера германского народа. И Фритч тоже, пусть уходят оба!
     Они все большие актеры, эти политики...
     Фон Фритчу устроили очную ставку с уголовником, и тот сказал: "Это он!"
Фон  Фритч ответил, что видит  этого  господина впервые.  Гитлер  не поверил
главнокомандующему  сухопутными   силами,   ему   выгоднее   было   поверить
подонку{18}. Фон  Фритч  потребовал  суда  чести,  это  ультимативный  орган
германской армии. Гиммлера,  устроившего  спектакль с уголовником, он вызвал
на  дуэль,  но  вызов  так  и  не был  передан  секундантом,  генералом  фон
Рунштедтом,  который  сохранил бумагу  у себя,  как сувенир: армия не желала
унизить себя до дуэли главнокомандующего с гестаповцем.
     Бломберг  на  аудиенции  у  фюрера, представ перед  необходимостью  как
отставки,  так  и развода,  развестись с женой отказался наотрез. Поняв, что
скомпрометированный  Бломберг все равно  уйдет,  Гитлер  сбавил  тон и  даже
посулил фельдмаршалу, что его снова призовут  под знамена, когда потребуется
рейху. С  тем  растроганный  Бломберг  и  убыл  -- с полной  пенсией  и  ста
пятидесятью  тысячами  марок  золотом, с  женой  куда-то  в  Италию,  где  и
затерялся, к счастью для него, его след.
     Дело Фритча тянулось.  Суд  чести под председательством Геринга в марте
1938 года признал Фритча  полностью невиновным,  но успешный  аншлюс Австрии
повернул  к этому времени  вопрос  о руководстве вермахтом  так,  что Гитлер
безопасно  для  себя  отказался  вернуть Фритча  на пост  главнокомандующего
сухопутными  силами.  Он  еще  в  феврале,  когда  Бломберг   и  Фритч  были
освобождены от  постов  "по состоянию здоровья", Верховным Главнокомандующим
назначил себя. Пост военного министра был ликвидирован. 14  высших генералов
вермахта  были  уволены  вместе  с  Бломбергом  и  Фритчем,  а  на  их место
поставлены  более молодые коллеги, конечно,  обрадованные повышением  и  тем
привязанные к новому главнокомандующему.
     Так окончился гитлеровский переворот в армии.
     В июне,  после неадекватной  реабилитации  фон Фритча, немало генералов
заявили о желании  подать  в  отставку. Новый командующий сухопутными силами
вермахта генерал-полковник Вальтер  фон Браухич уговорил их не делать этого.
Война с Чехословакией у порога, сказал он, вы не смеете уклониться от долга.
Да и фон  Фритч полагал так же. Во главе артиллерийского полка он участвовал
в  Польской  кампании  и  был убит.  Есть основания  полагать, что он  искал
смерти.
     Несколько  слов об участниках драмы - о тех,  кто  ушел,  и  о тех, кто
выжил, чтобы еще сыграть свою роль в истории.
     Сразу  по  смещении фон Фритча  Гитлер предложил его  пост  заместителю
Фритча генерал-полковнику Людвигу  Беку. Бек заявил, что отказывается занять
пост, так  как  верит в невиновность своего  командира. В связи  с Судетским
кризисом  генерал-полковник  Бек подал в отставку, не желая участвовать, как
он заявил, в уничтожении своей страны. Впоследствии оппозиционеры именно его
планировали поставить во главе государства по устранении Гитлера.
     20 июля  1944 года генерал-полковник  Бек застрелился после  неудачного
покушения, совершенного фон Штауффенбергом.
     Для сравнительных жизнеописаний, подобных плутарховым, подходящую  пару
представили бы следующие две фигуры: генерал-полковник вермахта Фрейр Вернер
фон Фритч и командарм первого ранга РККА Иона Эммануилович Якир. Как и Якир,
фон Фритч был человеком чести и долга. Честь  для германского офицера старой
школы  была  дороже жизни.  Слишком  поздно фон  Фритч понял  гнусную  роль,
которую  играл Гитлер  в его деле. Было абсурдом  верить  подонку,  которого
умертвили впоследствии, и  не  верить фон  Фритчу. Но сам фон  Фритч верил в
искренность  Гитлера  --  до  самого  этого  эпизода. "Это  было  не  просто
признаком   хорошего   воспитания,   --  замечает  в  книге   о   германском
сопротивлении  Питер  Хоффманн,  --  это  было  наивностью".  Это  замечание
отзовется болью в каждом, кто понимает трагедию лучших людей РККА, связанных
долгом подчинения, честью да и сознанием безвыходности своего положения.
     Гитлер подчинил себе вермахт уже после того, как  Сталин решил проблему
оседлания РККА по-своему -- так же грязно, как Гитлер, но еще и кроваво. Оба
преступника шли след в след друг за другом.


     Жуков  необоснованность репрессий в своих  мемуарах  подкрепляет  еще и
высоким процентом  командиров-пролетариев, выходцев из рабочих и крестьян, а
также большевизацией армии. С  позиции Сталина  это  вряд  ли играло роль, и
положение  в армии он считал катастрофическим не  потому что  "70  процентов
комсостава  рабочие  и крестьяне", но 30 процентов комсостава  не рабочие  и
крестьяне  или "более  половины  командиров  коммунисты  и  комсомольцы", но
половина  не  коммунисты  и  комсомольцы.  Катастрофическим  положение  было
потому, что верхний эшелон армейского руководства  не был  предан ему лично.
Там немало  было людей,  служившие  не  Сталину, а  стране.  Людей,  умевших
мыслить. Разумеется, это и были самые авторитетные в армии люди.
     Такие ему не были нужны.
     Он уже  обладал единоличной  властью. Но понимал, что на захватническую
войну толкнуть командармов будет нелегко. Их мировоззрение отточилось в ходе
Гражданской  войны.  Естественно,  это  было  оборонительное  мировоззрение.
Мыслящая верхушка РККА, та, которую  любили и которой верили бойцы, считала,
что  строительство  на  своей  земле  куда перспективнее  захвата чужой.  Из
соображений международного престижа Сталин о  крахе капитализма вынужден был
говорить  лишь  как о  результате  войны,  которую  сами  же  капиталисты  и
развяжут. Руки его были таким образом связаны, и наступательных настроений в
армии  насаждать  он не мог. Политработники и командиры легально воспитывали
армию в  духе  несокрушимой  обороны,  а Сталин, скрипя  зубами,  вынужденно
терпел это, подозревая, что и командармы терпят его  лишь до  поры, пока  он
верен кредо "Чужой земли мы не хотим, своей и пяди не дадим". За этой чертой
их  послушание  могло  завершиться.  Хищники  рвали  мир  на  куски.  Япония
свирепствовала в  Азии,  Гитлер в  Европе,  Муссолини в Африке, а  он  через
головы своих миролюбивых командармов  не  мог  даже  подобраться к столу, за
которым сговаривались о разделе планеты. (До утра 22 июня 1941 года он так и
не понял, что Гитлер  и не думал с ним  делиться.) Чтобы добраться до стола,
эти головы, этих гуманистов-интернационалистов надо было убрать. А заодно их
друзей. А заодно всех, кто не поверит их виновности.
     На этом выстроилась массовость репрессий.
     Гитлер, захватив  власть,  не стал  рассчитываться  со  всеми. Из массы
социал-демократов и коммунистов в лагерях смерти он уморил одиннадцать тысяч
функционеров.   Остальные  не  осрамили   германскую  доблесть  в  "стальных
когортах" вермахта. Там они гибли, а не в лагерях смерти. И в плен сдаваться
не спешили: ведь фюрер сразу повязал их кровавой  порукой и в глазах русских
сделал всех на одно лицо. Он с  самого начала повернул войну так, что сделал
германский  народ  заложником. Творя то,  что творили  на  просторах России,
немцы обречены были драться  насмерть. И убежденные нацисты и  их убежденные
противники. Так  и дрались.  Кому  хотелось допустить в  опрятные германские
городки досыта напоенного ненавистью российского солдата...
     Одиннадцать тысяч уничтоженных  Гитлером врагов нацизма никоим  образом
не  должны  противопоставляться миллионам  сталинским жертв. Для  обоих люди
были  материалом. Гитлер умерщвлял так же бестрепетно, но вдохновляясь иными
критериями.  Будучи весьма преувеличенного  мнения  о  своих  полководческих
способностях, что  и привело блицкриг к  провалу, капрал все  же понимал: не
любого   назначишь  полководцем,  не  любого  даже  выучишь.   И  действовал
осмотрительно.
     Но  Сталин не был  и  капралом.  Выдвижение  кадров  в  СССР, весь этот
формальный  анкетный   подбор,   говорит  скорее   об   обратном.  Вождю  от
исполнителей  нужна  была  прежде  всего личная  преданность.  Да  и  то  по
использовании  знавшие слишком  много  подлежали  уничтожению  независимо от
ранга. РККА не  устраивала вождя именно в плане личной преданности,  так как
творцом ее (как и творцом Октябрьского  переворота, как и творцом Брестского
мира,  и  профсоюзов,  и оживления железных дорог, и многих  иных  дел)  был
Троцкий. Одного этого Сталину хватало, чтобы ненавидеть армию и подозревать,
что она состоит из ставленников Троцкого (кроме партизан Первой Конной.)
     Гражданская война не  обогатила Сталина  военным  опытом, но развратила
еще больше вседозволенностью так называемой революционной законности. Уж это
он  постиг.  С Царицина начинаются его комиссарские подвиги.  Первые  жертвы
сталинских репрессий -- царские  офицеры  на  службе  РККА. Он грузил  их на
баржи  и  топил в Волге. Грамотные  военные  мешали  партизанщине. Сталина и
Клима Ворошилова  из  Царицина  пришлось убрать и восстанавливать  положение
отчаянными усилиями. Этого вождь никогда не забыл Троцкому и Склянскому{19}.
     Убыль  кадров в Гражданскую  войну  вынудила прибегнуть  к  сталинскому
комиссарству  на Южном фронте,  где он, при желании, мог  бы  выучиться хоть
азам военного дела  у полковника царской службы и  будущего маршала Егорова.
Но Егоров сильным характером  не обладал,  о сталинской практике в Царицыне,
служа  и там под  началом Сталина, знал не  понаслышке и, как офицер царской
армии, попросту боялся этого монстра. В спорных случаях он  оставлял Сталина
перед лицом Троцкого,  председателя РВС, а  тот обладал достаточной властью,
чтобы заставить выполнять свои приказы.
     Последний класс своей военной церковно-приходской школы Сталин прошел в
Первой Конной, где самодурство его расцвело до степени неподчинения приказам
по фронту и  споспешествовало (чтобы не сказать больше)  провалу наступления
на  Варшаву. Сталинский  дилетантизм  органично  вписывался  в  партизанщину
слесаря Ворошилова и  едва  грамотного вахмистра  Буденного.  О Буденном  же
Жуков написал, что он
     "...умел  разговаривать  с  бойцами  и командирами.  Конечно,  занятий,
учений  или штабных  игр  с личным  составом  он сам не проводил.  (Конечно!
Каково? -- П.М.) Но ему этого в вину никто не ставил".
     Сколько здесь  всего,  в  этой  фразе...  Особенно,  если  учесть,  что
написана  она  еще  при  жизни  заслуженного  коневода (кстати,  пережившего
Жукова).  А  ведь речь идет  о  том, кто  стал маршалом в  обгон  не ставших
маршалами Уборевиче  и  Якире, Вацетисе  и  Каменеве  (двое  последних  были
главнокомандующими в Гражданской войне).
     К Буденному вернемся, когда начнутся кровавые игры Отечественной войны.
Маршал,  не  способный  провести  штабной   игры,  назначен  был  руководить
стратегическими  направлениями  --  Юго-Западным   (и,  особенно,  Резервным
фронтом) в 1941-м и Южным в 1942-м, неизменно с гибельными результатами.
     Пока обратимся к присвоению  первых маршальских  званий. Почему  именно
Ворошилов-Буденный-Тухачевский-Егоров-Блюхер?
     Но  сперва  все  же надо  хоть  кратко  напомнить о  методах  и  этапах
восхождения Сталина.

     * * *
     В отличие от Сталина-интригана,  Сталин-политик  ничего выдающегося  из
себя  не  представлял.  Это  показано  было  еще  Эрнстом  Генри  (псевдоним
журналиста   С.Н.Ростовского,   писавшего  на   международные  темы).  После
публикации  книги  Эренбурга  "Люди, годы,  жизнь"  сделалась,  как говорили
романисты   прошлого,  неловкая  пауза:  все   ждали  обещанных   Эренбургом
откровений о  Сталине. Или,  как минимум,  оценки  сталинской  деятельности.
Эренбург с его громадным талантом публициста мог  попытаться это сделать. Он
даже из единичных разговоров выжимал в своих "Годах" гораздые результаты.
     Эренбург  этого  не сделал. Обошелся  общими фразами. Не мудрено. После
осуждения  культа  личности  на   20-м  и  22-м  съездах  начался  откат,  и
затрагивать  эту  тему  стало боязно тому,  кто желал  опубликовать итоговую
книгу своей жизни.
     Тогда  оценку Сталину, как мог,  дал Эрнст Генри. В  "Открытом письме",
широко разошедшемся в Самиздате, он упрекнул Эренбурга в уклонении от темы и
перечислил девять известных  просчетов Сталина-политика, любого из которых в
демократической  стране  было  бы довольно,  чтобы  допустивший  их  деятель
навсегда  сошел  со  сцены.  В частности,  существенно  то, что  именно  его
усилиями Гитлер  пришел  к  власти,  так как  Сталин,  определив  германских
социал-демократов    в   "социал-фашисты",    запретил   коммунистам   любое
сотрудничество с ними. Так-то Гитлер и получил большинство при  голосовании,
а там, не медля, уничтожил и тех, и других..
     Здесь  не место говорить  о  других просчетах  Сталина.  С точки зрения
достижения своих целей, просчетов он и не допустил, так как никаких целей не
преследовал,  кроме  одной: оседлания  страны  и  укрепления  режима  личной
деспотии. Великий Сталин  -- это им самим  созданный  кровавый миф.  Великий
полководец, великий государственный деятель, корифей наук... Смешно.
     Но великий  интриган Джугашвили -- это правда  и это  совсем нэ смешно.
Интриган взобрался на вершину  государственной  власти и получил возможность
действовать  там  по-азиатски  в  масштабах, неведомых европейской  истории.
Восточная  непроницаемость  и вкус  к  коварству  в  сочетании с  широчайшим
социальным движением дали уникальный  по  уродству сплав. Все, что Сталин ни
делал,  он делал для создания образа  вождя. В потребностях был  скромен,  в
средствах неразборчив.  Надо  выдвинуться -- что ж, и мокрое  дело  годится.
Восхождение  начал с убийства инкассаторов  не  из  корысти.  Утолением нужд
вечно   пустой  партийной  кассы  обратил   на   себя  внимание  руководства
социал-демократов, чего и добивался.
     Введенный  в  ЦК, он  переключается  на  дело  опасное, но не  чреватое
опасностью  для  жизни -- издание нелегальной газеты. (Он же и выдал охранке
эту великолепно упрятанную типографию).
     Не  останавливаясь  на  всех  этапах  его  восхождения,   отметим  лишь
партийную кличку, ее  он,  известный дотоле под разными именами, закрепил не
ранее  того, как уверовал в  Ленина. Именно Ленин,  понял он звериным  своим
чутьем,  а  не  Плеханов, не Мартов,  не Аксельрод  станет лидером партии  у
власти. Джугашвили исчез, явился Сталин, верный ученик, несгибаемый ленинец,
вилявший незаметно и лишь  на  очень уж опасных  виражах, вроде  вопросов  о
вооруженном захвате власти или о "похабном" Брестском мире, когда  сам Ленин
на время оставался в меньшинстве.
     Нетрудно представить  ухмылки и ядовитые  реплики  в кулуарах съездов и
конференций по поводу созвучия имен учителя и ученика. Но учителю было не до
того, а ученик был низколобый уголовник. Он уже назначил себя в наследники и
не  забывал обид, он  их  складировал  --  до  поры.  Власть  потому  ему  и
досталась, что  несравненно более  интеллектуальные  соперники  в  борьбе за
власть его и в расчет не принимали. Им и в голову не приходило,  что он  ими
манипулирует. Полагали, что  он за  них цепляется, чтобы хоть в секретариате
ЦК удержаться. А  секретариат  --  это  что?  Клерки,  машинистки. Сталин --
начальник секретарей, архивариус партии.
     Архивариус варил свою архикашу и превращал секретариат в Секретариат, в
грозный орган власти.
     Потом  он принес клятву  на  похоронах  Ленина.  Как  отнеслись к этому
другие?   Да  так,  спокойно.  Ритуал.  Красивые  слова,   они   привыкли  к
красивостям, сами  грешили.  Таков уж  революционный стиль.  "Клянемся тебе,
товарищ Ленин..."  Не  говорил  ведь - клянусь, говорил  -  клянемся... Зато
народ успокоил: перемен больше не будет.
     Ленин -- Сталин.  Попугайное  созвучие, но  уголовник не рассчитывал на
интеллектуалов, он целил в массу. И попал. Ленин -- Сталин. Он  хотел, чтобы
сталь  звучала в  имени Ленина. Ленин  умер. Сталин  -- это Ленин сегодня. И
Ленин  крови  не чурался,  но  власть  взял  не  для  самовозвеличивания.  И
удерживать  ее так, как делал Сталин, вряд ли стал бы. Власть была  для него
инструмент  политики, в которой он и  впрямь был гений, и сравнивать его  со
Сталиным нелепо.
     Когда  Ленин  умер,  главный враг  правящей  коалиции (тогда  была  еще
коалиция -  Сталин  с Каменевым и  Зиновьевым), Троцкий, болел,  отдыхал  на
Кавказе. Телеграмма почему-то запоздала.  Сталин  заботливо  посоветовал  не
прерывать отдыха, ведь смерть Ильича не была неожиданностью.
     Да, не была. Но такая удача: Троцкий уехал, и как раз в это время Ленин
умер...

     "Смерть   Ленина  дала   Сталину   необходимую  для  него   возможность
провозгласить новый культ -- "ленинизм". Резким контрастом с характерным для
Ленина  отсутствием  саморекламы  явились  внешние  атрибуты  этого  культа:
торжественные клятвы верности его  памяти, перенос  набальзамированного тела
Ленина в Мавзолей в Москве, переименование  Петрограда. Троцкий отсутствовал
на похоронах Ленина -- то ли потому что  ему неправильно, как он  утверждал,
сообщили дату похорон, то ли  в результате  наступившего состояния безволия,
отчаяния  и  изнеможения,  и  это  помогло  Сталину   сразу  взять  на  себя
руководство новым культом. Смысл культа Ленина был ясен всем: если  Ленин --
Аллах, то Сталин -- пророк его. Вместе с бесчисленными  портретами и бюстами
Ленина... пошла в ход и известная фотография, (явно сфабрикованная, даже для
неопытного глаза), на которой изображены улыбающиеся Ленин и Сталин, сидящие
рядом в атмосфере безмятежной дружбы летом 1922 года. Те немногие, кто знал,
как в действительности  развивались  отношения  между  Лениным  и  Сталиным,
благоразумно  молчали. Однако о  настроениях  в  партии ходили  всевозможные
слухи, наводнявшие Москву: Ленин будто бы просил яда,  Ленин сказал  кому-то
незадолго до  смерти,  что его  отравили,  Ленин поправился настолько, что в
октябре 1923 года съездил в Москву (этот слух, по крайней мере соответствует
действительности) и, побывав  в своем рабочем кабинете, обнаружил, что в его
бумагах кто-то рылся".

     Так оценил этот эпизод истории Леонард Шапиро в книге "КОММУНИСТИЧЕСКАЯ
ПАРТИЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА".
     Борьба  за власть  продолжалась.  После  оглашения  письма  Ленина (так
называемого завещания)  на XIII съезде  партии  Сталин  подал  заявление  об
отставке. Знал, что делает. Удачные для него смерти все еще были единичными,
его все еще держали  за гениальную посредственность (выражение Троцкого),  и
участники  борьбы  за  власть  еще  консолидировали  силы.   Как  переходная
личность, он  всех устраивал. Толковый администратор.  Трудоспособен. Многое
держит в голове и координирует.
     Знали  бы  они,  на  что  он  способен,  что  держит  в  голове  и  что
координирует...
     Уйти не дали. Даже Троцкий проголосовал за Сталина.
     Теперь,  утвержденному третейским  партийным  судьей  между непримиримо
настроенными  группировками,  ему  с руки  стало  с их же помощью искоренять
вражду в партии. Соперников искоренять. Как ему впору  пришлась их грызня! А
как он  ее лелеял... Под  лозунгом  "Единство!"  сперва дезавуировать  всех,
отбить подальше от власти, не сразу  насмерть. Смерть соперника  -- это  пик
удовольствия,  венец  интриги, когда  можно  разгладить усы  и выпить стакан
хорошего вина. С  Каменевым и Зиновьевым против Троцкого, потом, когда этого
главного врага не стало, а Каменев и Зиновьев в борьбе изрядно  порастрепали
перышки,  взялся  за  них,  сам  оставаясь  как   бы  в   стороне,  действуя
исключительно  в интересах  партии, только ради единства  в ее рядах, только
следуя заветам Ленина...
     ... которые сам и сформулировал в своей театральной клятве.

     * * *
     Итак,  год  1935.  В  армии  вводятся  ликвидированные было  революцией
воинские   звания.   Значит,   армию   переаттестовывают.   Учреждается   не
существовавшее  в царской  России и несколько  опереточное  воинское  звание
маршала. Естественно ожидать, что  оно окажется присвоено самым авторитетным
военным  деятелям страны.  В  их  число наравне с  Тухачевским без  сомнения
входят  учителя  армии,  командующие ее  западными  приграничными  округами,
строгий Уборевич  и добрейший любимец РККА Якир, трое соратников, понимавших
друг друга с полуслова и в военных вопросах разделявших те же взгляды.
     Но совмещение несовместимостей в рамках одного института -- правило для
того, кто желает властвовать. Любой из людей многим пожертвует, чтобы друзья
его  дружили  между  собой. Тот,  кто  желает властвовать,  такой  ошибки не
допустит.  По  этому  принципу  подобраны были люди на  ключевые  посты всех
наркоматов, комитетов  и прочая. По этому  признаку  учрежден был и институт
первых  советских  маршалов. Из командующих округами никто не стал маршалом,
кроме  Блюхера.  Да   и  тот  формально  командовал  не  округом,  а  Особой
Дальневосточной Краснознаменной  армией, которая,  возможно, для того лишь и
не была преобразована в округ, как все остальные округа.
     По окончании  Гражданской  войны командный состав Красной Армии не  был
однороден.  К  1937 году,  несмотря на  удаление  царских  генералов,  людей
высочайшей культуры, типа Свечина и Снесарева, неоднородность не сгладилась.
     "Подсчитано, что к 1937 г.  около  трех  четвертей всех командиров были
обязаны своим положением и своим новым престижем исключительно Сталину и его
курсу.   Остальные   были  ветеранами   Гражданской   войны,   в   основном,
принадлежавшими  к высшему командному  составу.  Нетрудно  себе представить,
насколько  сильным при  таком  положении  вещей  был карьеристский  ажиотаж,
царивший на служебной  лестнице. Сложность положения определялась не  только
давлением снизу.  Существовали  трения  и на верхах. Они вызывались системой
политического контроля... С 1929 по  1937 год Политическое  управление армии
возглавлял Ян Гамарник. Он  обладал  качествами,  непригодными для поколения
коммунистов, выпестованных  Сталиным: еврей по происхождению, умный человек,
честный    коммунист,    убежденный    интернационалист.   Рядовые   младшие
политработники,  которых аппарат выпускал  конвейерным способом, работали на
низшем  уровне рука  об руку  с  красными  командирами. Но  на  верхах,  где
ветераны Гражданской  войны занимали большую часть командных постов, старшие
и более образованные политработники не ладили с обычно малограмотными,  хотя
в военном отношении и заслуженными ветеранами", -- говорит  об этом Л.Шапиро
в своей книге.
     Это  точное, в общем, описание исчерпывающим не является. И ветераны не
были  однородны. Вместе  служили умные, мыслившие и  продолжавшие  учиться и
следить за развитием  военной  мысли, а по сути  шедшие во главе ее  (и  все
равно  разные  по  личностным параметрам)  "генштабисты"  Блюхер,  Гамарник,
Егоров, Корк,  Примаков, Тухачевский,  Уборевич,  Шапошников,  Якир  с одной
стороны  --  и "партизаны"-конники  Буденный  и Ворошилов  с другой. Так  же
обстояло  дело  на  всех  ярусах  военной  иерархии.  Перед  чисткой  высший
командный состав РККА включал в себя:
     -- офицеров старой  армии, обладавших  знанием военной науки и  военным
опытом. Социально они  не были однородны: маршал из рабочих (по поводу чего,
впрочем, существуют обоснованные сомнения) полковник царской  службы Егоров,
маршал  из  дворян  поручик  Тухачевский,  командармы --  москвич-разночинец
Шапошников и литовский крестьянин Уборевич;
     --  офицеров  военного  времени (комкор  Ковтюх, штабс-капитан  царской
армии,   впоследствии  окончил  Военную  академию   РККА;  был  заместителем
командующего войсками Белорусского военного округа до Жукова);
     --  студентов  и  гимназистов, ушедших  в  революцию и,  при выдающихся
способностях,  самоучкой   приобретших  военные  знания  (командарм-1  Якир,
командарм-2 Примаков);
     --   выдающихся   самородков   практически   без   всякого  регулярного
образования (маршал Блюхер прошел курс в академии германского Генштаба);
     --  недавних комиссаров, понявших перспективность перехода в  комсостав
(комдив, будущий маршал И.С.Конев);
     -- случайных людей, их в армии тоже было немало.
     Тесноту на служебной лестнице Сталин  сам создал, усиливал  и  учитывал
при аттестации. Он так уже был силен, что рекомендации его не  оспаривались.
Так  силен, чтобы звания раздать, а не отметить  ими  по заслугам. И раздача
так была  рассчитана, чтобы посеять в армии еще большую  рознь.  И  в  касту
маршалов вошла пятерка, в которой Сталин имел большинство.
     Оно  было замаскировано: двое  из пяти. Формально  и не большинство. Но
двое  не  разлей  вода конармейцев  --  и трое одинцов. Лишь Тухачевский был
трудноуправляем.  Но  уж с этим  ничего  нельзя было  поделать. Не присвоить
маршальское  звание Тухачевскому значило прямо со старта  сделать это звание
придворным.  Так  что и Тухачевский пусть послужит,  слава  имени  его пусть
послужит  к  вящему  авторитету  института  маршалов. А расправиться,  когда
придет время, с маршалом и вовсе любо-дорого.
     Интриган  с  уголовным  уклоном,  Сталин знал  характеры назначаемых  и
учитывал  нюансы отношений. (При  отсутствии столкновений,  провоцировал их.
Чем  больше матерел у власти, тем это  делалось  заметнее,  и уж совсем явно
проступило  во время  Великой Отечественной.) Если он  не побоялся ввести  в
институт  маршалов  двух  кадровых офицеров  царской  армии, Тухачевского  и
Егорова, то остается заключить, что эти двое не тяготели друг к другу.
     Внешне все выглядело если  и не безупречно, то прилично. Снова напомню,
что никто из командующих округами не получил  маршальского звания.  Выходило
так, что звание давали как  бы  по должности. Маршалом не стал и Шапошников,
окончивший академию  Генштаба  еще  в 1910 году, и это выглядело  формальным
объяснением  критериев Уборевичу и Якиру. Дескать, не  на что вам обижаться,
вот и Шапошников...
     С нашего  удаления  не понять всей раскалывающей  силы этого присвоения
званий. Пришлось  бы подробно  рассказывать  о деятельности всех  участников
драмы, чтобы дать  представление  о  том,  насколько  неадекватно  сравнение
военного-интеллигента,  грамотного   и  даже   авторитетного  Шапошникова  с
выдающимися  полководцами-педагогами,  строителями армии и  любимцами  войск
Якиром  и  Уборевичем.  Между  тем  все трое были  аттестованы  командармами
первого ранга.
     Л.Шапиро в своем исследовании не отмечает, что  Сталин раскалывал армию
намеренно. Но он прав, утверждая, что "...карьеристская толчея на  служебной
лестнице и трения на верхах между  командирами и политработниками... вносили
раздоры."  Сталин  использовал  это, когда  решил, что час  расправы настал.
Доносительство  культивировалось  в  партии  изначально.  Но,  быть   может,
массовый  характер   того  доносительства,  о   котором  говорит  Жуков,   в
значительной мере стимулировалось этой толчеей.


     Время досказать об Охотникове.
     В   "Новом  журнале  No   219,  в   очерке   Давида  Хардина   "Большое
предательство", сообщено о судьбе героя.
     "По так  называемому  "делу контрреволюционной группы  Смирнова  И.Н. и
других"  был   арестован   Яков  Охотников,  начальник   Гипроавиапрома   --
Государственного института по  проектированию авиационных  заводов.  В  1933
году он  был  сослан  на  три года. Архивная  справка рисует  его дальнейшую
судьбу,  типичную   для   тех,  кто  числился  оппозиционером  и  поэтому  в
соответствии   с  директивой  НКВД   от  29  сентября   1936  года  подлежал
уничтожению: "Охотников  Яков  Осипович,  1897  г.  р.,  еврей,  хутор Новая
Романовка, Бессарабия, беспартийный, образование высшее, начальник  автобазы
в  г. Магадан.  Приговорен  Высшей  Военной  коллегией Верховного  Суда СССР
7.03.37 к высшей мере наказания. Расстрелян 8.03.37. Реабилитирован 15.5.55.
В партийном плане реабилитирован 16.05.1990."
     (Интересно, что в партийном плане реабилитирован, лишь когда партия уже
и не дышала. Но -- реабилитирован.)
     Д. Хардин, видимо, не знал,  что  оппозиционером Охотников не числился.
Он,  к чести его будь сказано, был им{20}. И все же, в отличие  от тридцатых
годов, в девяностые  суд не счел,  что инцидент на трибуне Мавзолея 7 ноября
1927  года был  покушением,  а  расстрел -  адекватный ответ на  удар по шее
мудрейшего, и, главное, добрейшего отца всех народов.
     Уместно  отметить  также отношение к  кадрам  и влияние подбора оных на
обороноспособность    страны,    если   интеллект   того,   кто    руководил
проектированием  авиазаводов в самое горячее для создания авиапромышленности
время,  несколько  лет  перед  уничтожением   гниет  в   Магадане,  руководя
автобазой.
     Шмидт, храбрейший комдив В.М.Примакова...
     Или сперва о Примакове? Его взяли  после Шмидта, вскоре. Значит ли это,
что  Шмидт его выдал?  Но ведь  впервые Примакова арестовали еще в 1934-м, с
поста  зам. командующего войсками  Северо-Кавказского военного округа. Тогда
он был освобожден якобы по личному  приказу Ворошилова. Так что Примакова не
было нужды выдавать. Да и  о  назначении в Ленинград мы уже говорили. Своего
отношения к  генсеку он  не скрывал.  Шмидта взяли,  как близкого  и верного
Примакову человека, чтобы логичнее выглядел арест самого Примакова. Тогда-то
комкор Борис Фельдман,  командующий Одесским военным округом, не  пугливый и
достаточно известный,  чтоб  именем  его  с конца  Гражданской  и до  самого
расстрела (в  числе первых)  звался  Приморский бульвар  в Одессе, буквально
насел на Якира, побуждая его  к  действию: "Он  же  всех нас передушит,  как
котят!"  ("Поздно,  Боря,  --   наверное  сказал  ему  Якир.  --  Поздно  мы
хватились".)
     Примакова  засадить... Да  он Гражданской  был  из  героев герой.  Куда
Чапаеву{21}. 14 рейдов по тылам Деникина и Войска Польского. -- И ни единого
проигранного боя.
     Примаков-теоретик  --  работы  в  военных  журналах, книга  "Германский
генеральный  штаб".  (Германский генштаб  не  зря  привлекал к себе внимание
командиров РККА.)
     Примаков-дипломат -- военный атташе в Афганистане, Китае, Японии.
     Примаков-литератор --  "Записки волонтера", "По Японии",  "Афганистан в
огне" (о  чем не вспомнили  в  79-м...)  Кстати, Примаков  -- муж Лили Брик,
отметим эту деталь, пригодится.
     Примаков  --  личность  державного  замеса. Он  не готов  был наблюдать
устранение  достойнейших людей  державы  лишь  за  то, что  они  не согласны
считать захватившего власть уголовника светочем мысли и отцом человечества.
     Легендарный  комкор   (или  все  же  командарм?),  трижды  орденоносец,
писатель, заместитель начальника  Ленинградского  ВО,  красавец,  кавалер...
Военные в ту пору  обласканы  были куда  больше  поэтов. Лиля  Брик оставила
Маяковского и после его смерти вышла замуж за героя-комкора.
     Это знакомство и  брак не  из  разряда ли  сталинских удач? Столь  явна
параллель  судьбе злосчастного военного министра  рейха генерал-фельдмаршала
фон  Бломберга. Разве  не напрашивалось свести неотразимую  Лилию  Юрьевну с
блестящим комкором? Зная об игре страстей и амбициозности роковых  женщин, о
близости искусства  с новой  властью, да вообще  о влиянии Бриков на  многие
судьбы, так ли  нелепо  это предположение? Подтверждение его меня не удивит,
опровержение обрадует. Лилия Юрьевна была дамой сильной и циничной, а любила
лишь  своего первого  мужа Осипа  Брика  да  красивую жизнь, так  что союз с
Примаковым был с  ее стороны чистый расчет. Роль  женщин в истории известна.
Банальность этого  замечания не должна мешать задуматься над  тем, насколько
прозрачна стала жизнь Примакова по вступлении в этот брак.
     Кстати,  младшая   сестра,  Эльза,  многим  известная  как  французская
писательница  Эльза  Триоле,  слабодушием  тоже  не страдала  и  низвела  до
ничтожества  Луи  Арагона,  начинавшего  ярким  сюрреалистом,  почти  равным
Элюару, а закончившего реалистом вполне серого свойства.
     Судьба  Примакова,  люто  ненавидимого  Сталиным,  была  предопределена
давно.
     И вот Шмидт,  отпетая голова, отчаянный даже среди храбрецов Червонного
Казачества друг Примакова, соратник Якира, тот, кто всегда был впереди любой
атаки, командир первого в РККА танкового тяжелого дивизиона...
     Верил Якир  в его вину?  В  какую? Троцкист? Навестил в  тюрьме, это на
грани реальности, но так  было,  Якир  добился свидания,  и герой из  героев
Шмидт, кавалер четырех Георгиев, два ордена Красного Знамени, в жизни ничего
не боявшийся, слова не сказал другу Ионе?!
     Влезть  в шкуру Гутмана-Шмидта легче, чем  в шкуру  вождя. Будь ты хоть
трижды герой, а куда денешься, коли у тебя мать, или жена, замужняя сестра с
выводком детей... А, может, и вовсе по-простому ему сказали, шершавым языком
плаката: "Пикнешь -- друг-надежа твой  тут и останется, по очереди на допрос
ходить будете". Что, невозможно? Не сломался Шмидт, трижды  раненый на полях
Гражданской, дважды  награжденный легендарный  герой. Это ему посвятил  свою
"Думу  про  Опанаса"  Эдуард  Багрицкий.  Молчал  Шмидт{22}  и  думал:  "Ты,
друг-надежа, ты ж  не дурак. Вот  я перед тобой с запудренными синяками. Сам
видишь, с кем имеем дело. Поднимайся же, пока у тебя целый округ".
     Не поднялся  Якир. Далеко  от Киева  до Москвы. Чуть шевельнешься --  и
друзей твоих в  расход. А Московский округ не расшевелишь, он не военный, он
полицейский, там-то уж давно все схвачено.


     "Устранивший  Сталина  совершит  благородное  дело"{23}.  Эти  слова  я
поставил было эпиграфом к книге. Слова, которые неловко произнести. Призыв к
убийству тирана.
     И что же военные? Впрямь сговаривались?
     Как  уже замечено, военные не были ни однородны, ни едины.  Большинство
тех, кто стал жертвой Сталина, вначале имели все  основания не опасаться  за
свою  судьбу. Так было  с  Егоровым.  Маршал  был человеком Сталина. В конце
концов, можно быть грамотным военным, храбрым в бою, но -- мало ли маршалов,
которые дрожали  перед  женами...  В  мирное время трудно упрекать  военных,
ставших  чиновниками. Работают  много, готовят  армию к  будущим  испытаниям
тщательно и умело, но уже в рассуждении того, что вести ее в бой придется не
им. Роль сыграна, можно жить и наслаждаться жизнью  в уважении и довольстве.
И  не лезть на рожон. Тем паче что Сталин к началу репрессий успел набрать в
политической игре  немало очков. Случись заварушка,  маршал  Егоров наверное
встал  бы  на  сторону  вождя. Быть  может,  он  сделал  бы  это, сочувствуя
мятежникам,  но ведь воинская  дисциплина, верность присяге -- не пустые все
же слова.
     Кто же  из  них настолько проникся будущим,  чтобы,  если  представится
случай, переступить даже через это?
     Вождь, конечно, не ошибся: первая восьмерка жертв как раз и состояла из
людей, подлинное  отношение  которых  к  нему не  было  тайной. Но  толки  о
заговоре остаются не подкрепленными. Ничем абсолютно. Многие современники (я
в том числе) счастливы были бы, найдись доказательство заговора командармов.
Вот это была бы подлинная их реабилитация -- не невиновности перед Сталиным,
но невиновности перед страной и собственной совестью.
     Увы,  не только доказательств  -- даже  свидетельств  заговора нет,  ни
письменных (их, скорее  всего, и не было), ни устных, хотя замещение Сталина
любым другим деятелем партии было несомненным желанием каждого из его первых
жертв. Кроме  этой  нелюбви к Сталину  в сетях истории не осталось ничего. И
это при  том, что, в силу  занимаемых должностей, первые  жертвы общались со
множеством людей,  а  через руки  лубянских старателей  прошел после  гибели
военных  пласт  самого  драгоценного человеческого  материала,  оставив лишь
самые общие  слова о желательности смены  вождя.  Более  того, потом сгинуло
немало самих старателей, после них тоже остались протоколы допросов,  но и в
них  нет ничего. Так что  говорить можно --  и то гипотетически  -- лишь  об
использовании  ситуации, подобной той, какая сложилась в  начале войны. Если
даже  после   ужасающего  головосечения   1937-1939  г.г.  многие  командиры
пренебрегли   в   канун   войны    сталинским    запретом   на    повышенную
боеготовность{24},  то  нетрудно  представить  действия  таких ответственных
военачальников,  какими были  командующие пограничными  округами  Уборевич и
Якир. Не вступая в дебаты с кремлевским горцем  и не запрашивая  помощи, они
распорядились  бы  наличными  силами  в  соответствии  с  данными  разведки,
координируя действия между собой. В  таких условиях  вождю  оставалась  лишь
роль наблюдателя. Чрезвычайная обстановка de facto не оставляла ему  свободы
действий.  И  в  этом  просчет добросовестных  западных  ученых,  вроде  Дж.
Эриксона,  считающих,  что  и  живые  командармы не  отменили бы трагических
событий начала войны, ибо,  дескать, у  кормила все равно оставался  Сталин.
Западные ученые в ментальности своей законопослушной и помыслить не могут  о
непослушании. Но при живых командармах события на советско-германском театре
войны  --  если бы она  вообще началась --  развивались  бы совсем по  иному
сценарию.  Армия не простила бы Сталину такого начала  и ему не  пришлось бы
обременять себя государственными обязанностями после чего-то, хоть отдаленно
напоминавшего Минский или Киевский котлы. Да и в самом начале, в истерике 22
июня, вождя некому было бы успокаивать и уговаривать вернуться к власти.
     Возвращаясь к вопросу о заговоре,  следует отметить,  что  единственное
подобие попытки  организации его имело место в  Киеве, из чего следует,  что
Якир был  наиболее последовательным противником  диктатора.  Когда Геллер  и
Рапопорт замечают, что Сталин всегда благоволил к Якиру, они основываются на
внешней стороне дела. Никто не находился в  большей опасности, чем тот, кому
Сталин улыбался. Улыбался -- не значит благоволил. Если вождь по отношению к
Якиру никогда не допускал того хамства{25}, какое  то  и дело проскакивало в
его отношении  к  Тухачевскому,  это означает одно: к Якиру он  относился со
всей серьезностью. Даже  перечень близких Якиру людей, готовых за него жизнь
отдать, был ненавистен  диктатору:  Примаков, Котовский, приемник Котовского
гигант Криворучко, Охотников, Шмидт...
     В  исторических анналах имя Тухачевского  перекрыло все другие имена  и
сделалось  символом  сопротивления  командармов  сталинскому   дилетантизму.
Тухачевский был старшим по званию и должности -- маршал, первый  заместитель
наркома обороны,  -- и в формальном плане это понятно. Понятно,  но  вряд ли
справедливо.  Тухачевский,  блестяще  одаренный  во  всех  отношениях,   был
фронтальной  фигурой  РККА.  Он  представительствовал,  выезжал с миссиями и
участвовал в разного рода переговорах.  Он писал  книги и статьи, выступал с
докладами и  лекциями. Он был заметен. Но,  фанатик военного дела, при  всем
своем  заметном  вкладе  в  перевооружение  РККА  (разумеется,  совместно  с
аппаратом  НКО и командующими западными округами)  идеологической фигурой он
не  был. В заграничных поездках и контактах  Тухачевский  иногда вел себя до
удивления нескромно, даже вызывающе, что в его положении было и вовсе глупо.
Это никоим  образом не умаляет  его  военных  талантов, зато  проясняет, что
Сталину он противостоял как дилетанту, но никогда как сатрапу.  На эту  роль
истории еще предстоит  короновать скромного Якира.  Когда  это  произойдет и
произойдет ли, предсказать невозможно.

     Напомню  канву киевских  событий. Сталин велел Ягоде готовить фальшивый
компромат  на  противников вождя,  имея в виду  сотрудничество  с  охранкой.
Составление фальшивок --  рискованное  дело, надо  в совершенстве  знать  не
только  форму  подачи, но  и множество имен и обстоятельств.  Поэтому  Ягода
велел сперва  прокопать архивы. В  архиве заместителя директора Департамента
полиции  Виссарионова  сотрудник  НКВД Исаак Штейн  обнаружил изящную  серую
папку из тех, в которых бумаги готовят к докладу. Знакомясь с содержимым, он
понял, что  это  документы о Сталине.  Сперва Штейн обрадовался,  но, прочтя
бумаги, ужаснулся:  это были донесения Сталина  охранке.  Штейн, прежде  чем
показать  документы  Ягоде,  повез  их  своему другу  и  бывшему  начальнику
Балицкому, главе  НКВД  Украины.  Тот ознакомил с папкой  своего заместителя
Зиновия   Кацнельсона.  Бумаги  подвергли   негласной   экспертизе,   и  она
подтвердила  их  принадлежность Сталину, почерк  которого,  впрочем, деятели
НКВД  и  так  хорошо  знали. Лишь  тогда  Балицкий  предъявил  папку Якиру и
Косиору. Так что  в беседе по этому поводу  участвовало как  минимум пятеро:
Косиор, Якир, Балицкий, Кацнельсон и Штейн.
     Серая папка в корне  меняла положение  дел. Вернее,  могла изменить, но
при  условии:  армию  поддержит партия. Лидерство  Якира в противостоянии  с
вождем  напрашивается потому,  что бумаги из  Москвы привезены были  в Киев,
хотя  Косиор  имел  репутацию  сталинца. Если бы сталинцем был  и  Якир,  то
поступок  Штейна со  товарищи  можно  бы  квалифицировать  как  коллективное
сумасшествие. Но  они,  работники ненаивного ведомства, были люди  трезвые и
отдавали  себе  отчет в  том, что такого рода  папки безопаснее всего  жечь.
Решение показать серую папку Косиору  было свидетельством веры Штейна  и его
товарищей в Якира и основательной надежды на то, что его авторитет привлечет
к делу и Косиора.
     Станислав Косиор был видным украинским деятелем еще в Гражданскую войну
и Якира знал не понаслышке. Якиром трудно было не  восхищаться, он был живой
легендой  и  кумиром  войск,  и  Косиор  был  таким же  поклонником  первого
матерщинника армии{26}, как и  любой боец  и  командир РККА. Не таким же,  а
куда  большим.  Он  общался с Якиром в  деле  и знал  государственность  его
мышления, огромную  трудоспособность  и  цельную честность.  Ответственность
Якира служила эталоном, это было качество, которого нельзя было  достичь, на
него можно было лишь равняться. Такие люди в любую эпоху в любой стране мира
насчитываются единицами, и это Косиор тоже знал.
     Но Сталин!.. Обнародовать такое о Сталине -- да это же смертельная рана
делу коммунизма во всем мире. Провокатор охранки во главе гигантской страны,
демонстрирующей  энергию  и  силу,  пока  мир  барахтается  в  экономическом
кризисе... Вот уж фарс так фарс. И какой кровавый!
     Сотрудники  НКВД  принесли все  это добро помимо московского начальства
самым  авторитетным  на Украине  людям  с  одной целью: узнать,  что с  этим
делать. (Все, кроме Балицкого, погибли. Это  наводит на  мысль,  что  утечка
информации  произошла  через него.  Не сразу...) Вопроса  о  доверии к вождю
энкаведисты не поднимали, ограничившись представлением документов и выводами
экспертизы.  Вопрос  не мог не встать  сам собой.  По соображениям советской
государственности и идеалов коммунизма подозрения  Косиором были отвергнуты.
Данных для реконструкции  обсуждения нет. Сохранились две достоверные фразы.
Якир сказал:  "За  Сталиным мы пойдем с закрытыми глазами". (Так  говорят во
тьме,  когда увидеть все равно  ничего нельзя.) --  "Зачем  же, --  возразил
Косиор, -- за Сталиным мы пойдем с  открытыми глазами." (Так  говорят, когда
видеть ничего не желают. Очевидно, слова Якира были им  сказаны  после того,
как Косиор решил не видеть бумаг.){27}.
     Вот и все, что побуждает думать о Якире, как о том,  кто  глядел дальше
других и готов был действовать, если армию поддержит партия и  НКВД хотя  бы
только  Украины. Понимаю, что данных для такого заключения  мало.  Но смерть
Якира,  убитого  первым,   сразу  после   фарса  судебного   заседания,  его
выкрикнутое  в расстрельное дуло  "Да  здравствует Сталин!"  (явно в  защиту
семьи)  и особо злобная реакция  Сталина и его клики на  смерть Якира весьма
подкрепляют такое предположение.
     Теперь, когда Косиор отверг  серую папку как  фальшивку, не  оставалось
ничего  иного, как доложить о ее содержимом Ягоде, что означало  -- Сталину.
Судьба всех, видевших документы, была предрешена.
     Сталин  принял известие о папке с выдержкой опытного  провокатора: вот,
дескать, опять подкоп  под партию и  государство. Он разумно не скрыл  этого
факта  и разумно о нем не  распространялся. Так, при случае,  обронил что-то
Хрущеву,  поскольку  тот,  отряженный  на Украину,  мог узнать  о  папке  от
случайно уцелевших или слышавших от третьих лиц.
     В связи с этим возникает еще вот какое соображение.
     Сталин-то  знал,  что  где-то  в  архивах,  недоступные  ему  ввиду его
высокого положения  и  невозможности лично заниматься пошлым поиском,  лежат
убийственные для него бумаги. Опасался, что они всплывут.  Не при жизни, так
после смерти, тоже  страшно, ведь  понимал, что входит  в историю. Кто будет
заинтересован  объявить  фальшивкой подлинные документы  после  его  смерти?
Никто,  конечно! Об этом  при  жизни надо позаботиться.  Значит,  уничтожить
свидетелей прошлых дней, этих политкаторжан, сумма их знаний может напомнить
о его дружбе с провокатором Малиновским и тем прояснить  картину провалов. А
главное  -  дезавуировать  доверие  к  архивам.  На  вершине  власти,  когда
направление его мыслей стало руслом мышления  прислуги,  велеть ей  стряпать
архивные фальшивки на деятелей партии. Тогда  при  всплытии собственного его
агентурного  дела и  оно может  быть объявлено фальшивкой. Причем, и устного
распоряжения довольно, лишь бы оно стало известно кому  надо. Развести такую
грязь, чтобы его собственная в ней утонула.
     Ягода  не  посмел  фабриковать фальшивки{28}.  Не  нашел  людей.  Чтобы
фальсифицировать  историю,  ее  надо  превосходно знать.  Вдоволь  было  еще
подлинных  архивных дел. Но, решая направить усилия  подчиненных на  розыски
подлинников,  найти что-либо  подобное он не ожидал. Если бы в  ОГПУ все еще
был  Дзержинский, если бы  в  стране оставался  Троцкий  или хоть Каменев  и
Зиновьев могли бы взойти на  трибуну, серая папка означала смертный приговор
Сталину: дело его друга Малиновского и конец провокатора, расстрелянного  по
приговору ЦК в 1918 году, еще свежи были в памяти.
     Но  времена переменились.  Соперники  были  устранены и  раздавлены.  А
Сталин слишком был умен, чтобы показать, что сколько-нибудь папкой озабочен.
     А урок он учел. Возможно, подлинность  серой  папки  подсказала ему  не
использовать   на   процессе   командармов  красную  папку  с   фальшивками,
сфабрикованными  в гестапо Гейдрихом  с  подручными. (Тот же почерк, что и в
указаниях Ягоде...) Ведь  не все,  видевшие серую папку, были устранены, еще
оставался  на своем  посту Косиор  (за  проявленную  верность вождю взятый в
1938-м) и параллель чересчур была явна.
     К началу 1937-го смерть Куйбышева и Орджоникидзе{29} и арест Бухарина и
Рыкова развесили над страной тучи ужаса. На момент  расправы с  командармами
Бухарин  и  Рыков  были  живы.  Оставаться   с  армией  лицом  к  лицу,  без
политического  прикрытия, Сталин не желал. Пусть армия  знает, что  еще живы
партийные трибуны.
     Трибуны,  полившие себя помоями на прошедшем XVII съезде, изолированные
от трибун,  ставшие  предметом уже не  сочувствия,  но осмеяния и сидящие за
решеткой без надежды быть услышанными хоть в последнем слове...

     У Шмидта  следователи более  всего  выбивали  имена, которые сами же  и
называли. Не  выбили, но  изуродовали так, что  вывести его  на открытый суд
было бы крайне не полезно, и героя убили 20 мая 1937 года, за несколько дней
до  ареста Тухачевского, Уборевича,  Якира.  (От  них требовали  признаний в
измене Родине, в связях  с заграницей, в желании  реставрировать капитализм.
Какой  убийственной  иронией  звучат  эти слова сегодня...)  Инкриминировали
также  умысел  на драгоценную жизнь  наркомвоенмора  Ворошилова.  Это  Шмидт
признал.  Странно,  что  умысел  на жизнь вождя обвинением  не стал.  И  это
несмотря на "уши отрежу". Сталин даже и в следственной кухне таких обвинений
не поощрял. В то время - нет.
     Примаков терпел исстязания и не подписывал протоколов,  пока на свободе
оставался его друг Иона Якир, командующий Киевским военным  округом, один из
могущественных людей страны.
     Он преувеличивал --  и могущество Якира,  и  готовность  это могущество
использовать. Якир  и имевший на  него огромное влияние Гамарник  несомненно
глядели на  вещи  трезво.  Никакого  заговора  в  стране,  пронизанной сетью
НКВД-ОГПУ,  состояться  не  могло.  А  открытый  конфликт,  кровопролитие  в
обескровленной стране ради спасения  собственных жизней -- чем бы  тогда они
от Сталина отличались?{30}
     Тем и отличались.
     Ничто  не  состоялось.  Под  грохот   всенародных  торжеств  по  поводу
дарования   народу  солнца  Сталинской  конституции  и  эпохальных  триумфов
социализма,  под проклятья врагам трудящихся, посягающим  на счастье народа,
на любимого вождя, подлый убийца тихо  кончал  по углам цвет страны. Военных
разобщили.  Тухачевскому  то объявляли  о  поездке  в  Англию  на  церемонию
коронования  нового монарха,  то вдруг о том, что  на  его  жизнь  готовится
покушение (не дьявольский ли юмор?) и ехать ему нельзя,  но он постоянно был
затребован и вроде бы не имел оснований  тревожиться. То же и с командующими
округами: их вызывали в НКО  и  ЦК, советовались  по разным вопросам, давали
все  новые  поручения и  выбирали в  почетные  президиумы собраний. Их женам
заботливый  генсек  наказывал  беречь мужей,  людей  чрезвычайно ценных  для
державы. На последнем этапе Тухачевского сняли с поста заместителя наркома и
перевели  в  Поволжский   округ,  якобы  для  непосредственного  руководства
войсками и  современного их  обучения,  но арестовали в первый же  день,  не
допустив к войскам. Якира известили о переводе в  Ленинградский округ, вроде
бы равноценный Киевскому, где он тем не менее сразу  терял важный пост члена
ЦК Украины.  Тут же его вызвали в Москву, и  он поехал и позволил арестовать
себя, зная,  чем  все кончится. Гамарник  узнал о его аресте  и застрелился,
едва  сталинские  соколы  поскреблись   к   нему  в  дверь.   Вождь  всецело
контролировал  положение. Факты  делались  ему  известны  еще  до того,  как
становились фактами, они лишь тенденциями были. В игре с командармами Сталин
опережал их  не на ход -- на кон. Гамлетовские сомнения и желание заручиться
одобрением  возможно  большего  числа  достойных  людей погубили  намерение,
отвергнутое еще на стадии разговоров.
     Новые  историки  сделали  из  этого заговор.  Словно  бы  даже  заговор
оправдывал разгром РККА, повлекший за собой трагедию войны.
     Жаль командармов. До слез.
     Но Сталин  натворил столько, не  оказавшись свергнут при их жизни. Этот
упрек трудно отвести.
     Трудно. И все же еще два довода в пользу командармов.
     Первый --  командармы  не были политики,  они были  солдаты,  патриоты,
работавшие по 16-18 часов в сутки, практически без выходных, ради укрепления
обороноспособности  страны в  условиях  дефицита  всего  --  от  металла для
вооружения и боеприпасов до помещений для более или  менее нормальной работы
военных  конструкторов,  --  притом  работали  в  обстановке  непонимания  и
непризнания нужд  армии  дилетантами типа  самого  вождя и его кавалерийских
туповатых  клевретов.  На  обучение  армии, на ее оснащение,  на  содержание
огромного, все увеличивавшегося армейского арсенала уходили их силы и время,
да и того не  хватало. Командармы, в отличие  от  вождя, ясно видели  угрозу
нацизма и необходимость парирования ее путем военного превосходства. Они уже
почти добились этого, что и показали -- не без намерения устрашить агрессора
-- на маневрах 1936-1937 годов. Они, таким образом, могли уделять обсуждению
политической  обстановки  в стране и сталинских козней  лишь  остатки своего
более чем  скромного  досуга,  тогда как всесильный  диктатор,  их  усилиями
освобожденный от  практической работы во всех  сферах народного хозяйства  и
обороны, планам  уничтожения патриотов уделял  все свое  время{31}.  Об этом
надо бы помнить тем, кто легок на упреки командармам.
     Второе  -- это  фактор покатившейся  по  планете  волны  антисемитизма,
возбужденной гитлеризмом в Германии и не так легко  отразимой, как некоторым
кажется. Здесь надо отметить, хотя бы мельком, что чистка  в армии не  несла
на   себе    национального   оттенка,   хотя    успокоения   ради    первыми
предусмотрительно схвачены  были военные с нетипичными фамилиями. (Примаков,
единственный  носитель  русской  фамилии,  русским не  был.)  А  евреи среди
верхушки  РККА,  как и  латыши,  украинцы,  поляки,  играли  заметную  роль.
Громадна была в  стране  популярность Яна Гамарника, начальника ГлавПУ РККА,
командарма 1-го ранга. О Якире сказано. Да и кроме них было немало евреев на
постах  командующих  и   заместителей   командующих  и  начштабов   округов,
командармов, комкоров, комдивов типа Фельдмана, Славина, Аронштама, Шифреса,
Вайнера, Туровского... Список можно продолжить без труда.
     Никакое  действие даже рассмотрению не подлежало авторитетными военными
без ведома такой  личности, какой был  Гамарник{32}. Идеологическим  лидером
РККА он был не  только формально.  Мог он  толкнуть армию к  вмешательству в
политическую жизнь страны при обилии евреев  в командных кадрах и нарастании
антисемитизма в  мире? Он лучше других представлял, как завопит гитлеровская
пропаганда по поводу свержения  Сталина,  как разыграет антисемитскую карту:
вот,  опять  евреи  варят свою  кашу, не зря они, нацисты, обращают внимание
мира  на  страшную  еврейскую  угрозу,  на   этот  всемирный   заговор,   на
вмешательство  евреев  в жизнь  народов, ведомых своими любимыми  вождями. У
Гитлера в противостоянии с вермахтом были основания опасаться, что советские
военные  подадут дурной пример  его собственным генералам,  тоже  оборонцам,
тоже считавшим, что мир надо хранить, а не рушить, так что в интенсивности и
истеричности  антисемитской  кампании   сомневаться  не  приходилось.  Опять
вспомнили  бы участие евреев в революции и  всю  уже как-то улегшуюся  кровь
Гражданской  войны, о  которой они не  желали вспоминать.  Это был  позор их
честной  жизни.  И   соображения  дисциплины  и   революционного  запала  не
оправдывали теперь в  их глазах содеянного в страшный  1919 год. Тем паче  в
соображении того,  фарсом  какой диктатуры обернулось свержение просвещенной
монархии.  Закрыть  на  это  глаза  они не  могли.  Судьба  крестьянства  не
позволяла.
     Последний из вышеизложенных тезисов  относится лишь к разряду более или
менее правдоподобных догадок. Но, когда  речь идет о мотивах,  что такое вся
история, как не предположения и догадки...


     Аресты  военных начались  в 1936  году. За единственным  исключением: в
июле 1935 года, первым  среди всех и  еще за год до ареста Шмидта,  взят был
комкор  Г.Д.Гай  (первый командир  Жукова).  В то время  он  уже  преподавал
историю военного искусства в военно-воздушной академии.
     Впрочем,  аресты  в армии шли  постоянно.  В  двадцатые  брали  царских
генералов, подлинных полководцев Гражданской  войны --  А.Е.Снесарева (он  и
вовсе  был свидетелем  подвигов Сосо в Царицыне,  включая  утопление  барж с
арестованными офицерами), А.А.Свечина и других. Их сперва увольняли.
     И  все  же  начало чистки армии можно датировать 36-м. Брались ключевые
фигуры, те, кто и на безрассудство способен был -- умереть, но убить тирана.
Брали осторожно,  пока еще скупо. Одним  из  первым  взят  был  Примаков,  в
описываемое время зам. начальника Ленинградского ВО.
     Разведка  традиционно  находится  в  ведении  зама. Вел  ли Примаков  в
Ленинграде   собственное  расследование   обстоятельств  гибели   Кирова   и
исчезновения свидетелей?  Если  даже  не  вел,  материалы по  линии  военной
разведки поступали и копились у него. Одного этого было довольно.
     Но истории об этом ничего не известно. А -- жаль.
     События между тем пошли густо.
     Серго  Орджоникидзе, лучший друг вождя,  гибнет  прямо в своем  рабочем
кабинете в феврале 1937 года. По стечению обстоятельств, сам вождь находился
у него "с рабочим визитом"{33}.  Застрелен  ли был  Серго лучшим другом  или
доверенным чекистом, не суть  важно.  Вождям "по секрету" было сказано,  что
Серго не выдержал напряжения борьбы и застрелился. В официальном сообщении о
пуле умолчали, дабы не возбуждать массы, и смерть объяснили разрывом сердца.
     Дальнейший сценарий тот  же: кремация, захоронение в кремлевской стене,
верный ленинец, лучший друг товарища Сталина, скорбь вождя, книги, портреты,
переименование городов...
     Что ж, не пытали.
     График арестов (и казней) продуман был и выполнялся до часов, до минут.
В уголовных делах Сталин опередил компьютер и пока остается непревзойден.
     Предельно осторожно брали командующих округами.
     Первым взяли  Якира. И  Уборевич был  опасен, но Якир,  отец  солдатам,
непререкаемый авторитет, был  любимцем РККА и командовал округом, который --
теоретически, конечно -- способен был разметать все на пути  к Москве. Якира
брать  следовало деликатно, его и переводить некуда было, его знали и любили
всюду. Тем  не  менее,  объявлен  был  перевод  Якира  в  Ленинград  -- дабы
подвесить его до  ареста: уже не командующий КОВО, уже  не даст приказа идти
на  Москву.  Но и  до  Ленинграда допускать нельзя. Перевод мог  вылиться  в
демонстрацию любви и при прощании на старом месте, и по прибытии на новое.
     Командующих округами  брали вагонным методом,  впервые опробованном  на
Примакове. Тот, правда, выбил чекистов и с личной охраной забаррикадировался
в вагоне до получения гарантий  от Ворошилова:  ведь однажды  Ворошилов  уже
велел его  освободить. Только вдуматься в то, как подло, умно и  коварно все
готовилось... Примаков  был подлинно  живой  легендой  Гражданской войны. Он
даже среди командармов слыл героем. Его взяли самым первым и - отпустили под
ворошиловскую  гарантию, чтобы всякий арестованный надеялся,  что арест - не
конец,  что нарком своей  властью способен освободить его и даже  вернуть на
пост...  Какой   подлый  ход.  И   какой  дальновидный.   Конечно   же,   не
ворошиловский, а сталинский.
     Но Якир гарантий не ждал и был взят в пути, кажется, в Брянске, сонным,
28  мая.  Уборевича взяли 29-го,  едва поезд вошел под дебаркадер  Киевского
вокзала.
     Вождь перевел дыхание. Одни командующие  войсками без  ремней и  знаков
различия  сидят в камерах-одиночках под охраной  таких псов,  каких  нет и в
аду. Другие созваны на  Военный Совет  и от своих войск тоже  оторваны.  А в
Московском округе войсками командуют свои люди.
     Высший Военный Совет собрался 1 июня.
     Так, внезапно, армии оказался предоставлен шанс.
     В том, как  собрали Совет,  видна величайшая  растерянность. Заседание,
несмотря  на исключительность его, проводилось в обычном месте,  во 2-м доме
наркомата обороны, то есть на территории армии. Охрана на таких заседаниях в
зал не входит. Вождь оставался наедине  с военными на протяжении  нескольких
часов.  Все  упущенные  шансы  демократического  смещения  вождя  свелись  к
последнему  и  уже  не  демократическому.  Армии  в  лице лучших  делегатов,
командующих  округами, начальников управлений Наркомата Обороны, начальников
академий дана была еще  одна  - самая распоследняя! - возможность  осознать,
что  ее уничтожение началось и  ведется по принципу отбора лучших. Дана была
возможность выбрать  между  вождем и  товарищами. Между  изменником  Родины,
осуществлявшим подрыв оборонной мощи страны, губителем народов, самозванцем,
величавшим себя их отцом, --  и честными слугами отечества,  которых он  так
умело отобрал  для  первого хода своей  игры и которых, ради  спасения своей
шкуры,  подло  обвинил  в  измене.  Притом  возможность  выбора  длилась  не
мимолетно,  но  часами -- с докладом  Ворошилова и лишь  затем с  появлением
Сталина, который  рвал и  метал и подходил ко  многим участникам вплотную  с
наглыми, вздорными репликами.
     Раньше  думай  о  Родине,  а  потом  о  себе.  В  ком не  возопит  этот
десятилетиями  вбиваемый  в  советских  людей  лозунг  при  сопоставлении  с
деяниями вождя?
     Ход Высшего  Военного Совета ранит душу еще более XVII  съезда. Гнусные
реплики  Сталина, выслушиваемые участниками Совета, из  коих мало кто прожил
год, вызывают зудящий вопрос: как  они терпели? Ведь  не  достойно  честного
армейского командира  сносить такое поношение. Зачем  командарм Дубовой,  не
поверивший  в виновность  Якира  и  возразивший  Сталину,  не  сделал  знака
товарищам?  Все командиры были тренированные, физически сильные люди.  Зачем
гигант Криворучко не задушил подошедшего  к нему с  оскорблениями вождя, как
сделал  это потом  с  ударившим  его следователем{34}, а остальные  зачем не
вскочили с мест и не схватили сталинско-ворошиловскую клику, не думая о том,
что будет дальше? Что-то было бы. Все лучше, чем было. Неужто еще оставалось
неясно, что,  если в  стране убивают  фрунзе  и котовских, арестуют якиров и
уборевичей,  а  гамарники  кончают жизнь самоубийством, то  хорошего быть не
может и действовать надо не рассуждая?
     Пестрый  народ  сидел в  зале, даром  что  судьба  почти всех сложилась
одинаково.  Все мы пестрый  народ.  Да и судьба, как-то она  еще сложится, а
вождь - вот он,  главный над всеми. И  вышагивал  он перед  ними в  газетной
броне всенародной истерической любви.
     Как это знакомо...
     "Так им и надо, -- говорят современники. -- Все они были подлецы!"
     Ну  да,  что еще проще, как не  стрижка под одну  гребенку... Погибшие,
значит, подлецы, а выжившие агнцы.
     Все участвовали  в  подавлении  народных  движений.  Но одних  измучили
угрызения совести, а  других  по  этому  же  поводу распирала  гордость, как
Буденного,  хваставшего подавлением басмачества так  же, как рейдом  в тылах
Деникина. А это ведь уже в тридцатые было, не в запале 1919-го, о котором не
с нашими сегодняшними мерками судить, когда отец убивал сына и брат брата.
     Даже новые  историки  не  смеют утверждать, будто  чистка армии шла  по
профессиональному  уровню.  Уж в чем ином,  но в отсутствии профессионализма
командармов не упрекнешь. Буденный же и Ворошилов были просто нули.
     Вот эпизод, рассказанный Г.Иссерсоном:
     Разбирается   упомянутая  работа  Триандафиллова   "Характер   операций
современных армий". Разбор проходит в ЦДКА  под председательством начальника
Политуправления РККА Гамарника. Присутствуют  Тухачевский, Буденный, Егоров,
Уборевич, Эйдеман, работники  Штаба РККА, преподаватели и слушатели  военных
академий.  Единодушная  оценка  книги   --  труд  имеет  большое  научное  и
практическое значение для развития нашего оперативного искусства.
     Буденный в резком (скорее,  наверное, грубом) выступлении объявил книгу
вредной, принижающей роль  конницы и противоречащей духу Красной  Армии. Это
выступление вызывает веселое оживление в зале.
     Затем выступает Тухачевский, обстоятельно разбирает основные  положения
Триандафиллова  и  полностью  соглашается  с  его  выводами  о необходимости
технического перевооружения армии. Сказал, что конница не оправдала себя уже
в Первую мировую войну, тем паче не сможет она играть сколько-нибудь  важную
роль в новой войне.
     Это  заключение  вызывает  бурю  со стороны Буденного.  Он  сказал, что
Тухачевский "гробит всю Красную  Армию". Тухачевский, обратясь к сидящему  в
президиуме  Буденному,  с вежливой улыбкой говорит (маршал  маршалу):  "Ведь
вам, Семен Михайлович, и не все объяснить можно!" -- и зал реагирует смехом.
     Когда Пифагор доказал свою теорему, он принес в жертву богам сто быков.
С тех пор, если делается большое открытие, все скоты волнуются...
     А открытие-то  заключалось в  том, что конница  перестала  быть главной
ударной силой современной армии. На смену пришли железные кони.
     Но  если  конница бесполезна,  что  же  будет  с Буденным и  его другом
Ворошиловым?  Ну ладно, пока Главная инспекция кавалерии не подчинена  Штабу
РККА. Но ведь ясно, что  это явление временное и  положение друзей-товарищей
незавидно, не  под силу им конкурировать с  современно образованными  и куда
более одаренными коллегами-генштабистами.
     Тут очень кстати  гибнут  в  авиакатастрофе  высшие  офицеры  Генштаба,
ответственные  именно за  механизацию  армии,  среди них зачинщик  этой всей
кутерьмы, главный теоретик новой стратегии и тактики Триандафиллов.
     Не чистка ли это, только еще в скрытой форме?
     По  сумме   деяний  Сталина   потомки  вправе  исходить  из  презумпции
виновности.  Пусть адепты Сталина  докажут,  что  авиакатастрофа,  в которой
погиб комкор  Триандафиллов,  друг  Тухачевского{35}, не  была подстроена  с
одобрения  вождя.  Пусть докажут,  что не было попойки в Кремле вскоре после
расстрела  восьмерки  и что  дуб  Буденный,  заливаясь  смехом,  не  говорил
возбужденно  своему  боссу:  "Ну,   объяснили   ему,   высоколобому?  хорошо
объяснили? все понял?" А босс "в усах улыбку прячет"....
     Брали лучших -- тех, чьего  интеллекта вождь опасался{36}. Тех, кто мог
догадаться  о   подлинном  смысле  происходящего,  скрытого  под  абсурдными
обвинениями в измене Родине или сотрудничестве с иностранными разведками. Не
интеллектом  превосходил вождь тех, кого ликвидировал, а подлой  решимостью,
ханжеством и коварством. Тут он был недостижим.
     Интеллекты высоколобых были ликвидированы.
     Нули, возведенные в степень, остались нулями.
     С ними страна вошла в полосу лихорадочной подготовки к войне.
     С ними же и в войну вступила.

     * * *
     "Разгром  Красной Армии силами  НКВД  -- самое крупное по  последствиям
деяние Сталина. Исследовано оно  пока  еще очень и  очень  слабо... Лишенные
важнейших документов, мы не можем обсуждать проблему с достаточной глубиной.
Попытаться восстановить  ход  событий, называя  вероятные  причины  --  вот,
пожалуй,  все,  на  что можно сегодня  рассчитывать." (В.Рапопорт, Ю.Геллер.
"Измена Родине")
     Гений всех времен и народов,  великий вождь и учитель,  отец трудящихся
всех стран мира, вот он перед  нами при свершении величайшего  своего деяния
-- разгрома собственных вооруженных сил.
     Потрясающая  собранными "в пору глухую" фактами и вложенными  эмоциями,
книга  российских историков  была завершена в июле  1977 года. Дорого она им
обошлась. Один уплатил за нее инфарктом, другой инсультом.
     С  тех  пор пал СССР и  открылись архивы --  следственные дела, нередко
сфабрикованные  над  трупами  командармов,  чтобы  задним   числом  небрежно
оформить  их  уничтожение.  Вышли  труды,  описывающие  машину  уничтожения,
начиная от ареста и до выстрела в затылок,  часто лишь минутами  отделенного
от вынесения  приговора, который всегда  "обжалованию не подлежит". Ссылаюсь
прежде  всего на капитальную по объему и уже не  раз упомянутую книгу  акад.
О.Сувенирова "Трагедия  РККА.  1937-1938".  И  что же?  Обогатилась  история
объяснением причин террора?
     Военный историк академик О.Сувениров ограничивается описанием террора и
завещает  беречь армию,  вполне обоснованно ссылаясь на страшный опыт войны.
Но он не объясняет, почему армия  стала  объектом  столь  ожесточенной злобы
вождя.
     В преамбуле своей формулы о  самом крупном  деянии  Сталина  Рапопорт и
Геллер замечают, что, если историки в своих яростных полемиках и не приходят
к  единому мнению, то все равно  общее  понимание истории обогащается новыми
концепциями и точками  зрения.  Эта формулировка, таким образом, оправдывает
написание книг, подобных моей.
     Мы подошли  к  тому,  чтобы  сформулировать еще  одно мнение  о причине
уничтожения  РККА.  Как ни  странно,  причина  на поверхности.  Если  ее  не
замечали,  то потому, что  желали -- якобы в  оправдание  жертв  террора  --
представить РККА послушной Сталину. Но  послушных не уничтожают.  Уничтожают
лишь сопротивляющихся.  Как  Гитлер  убрал непокорных  генералов, так  же  и
Сталин убрал непокорных командармов.  Сопротивление  было пассивным, но  оно
было.  Фюрер  сделал  это  по-своему,  вождь  по-своему.  Гитлеру  оказалось
достаточно сместить  две  ключевые фигуры -  и  армия оказалась  у  его ног.
Сталин не знал отставок, у него хороший  противник -- это мертвый противник.
И он  умертвил  одаренную  верхушку  командармов,  мораль  которых исключала
захватнические войны с неправедными целями  и  жертвами.  Теперь  вождь  мог
вести любую  внешнюю политику и делать с армией  что угодно,  она  перестала
быть носителем морали.
     К  несчастью,  верхушка  РККА  так  была безупречна  и  таким  обладала
авторитетом, она так возвышалась  своими  человеческими качествами, а прежде
всего преданностью делу, что  поверить обвинениям РККА не смогла, просто  не
переварила этого, и тогда вслед за первыми отправились десятки тысяч других,
практически весь высший комсостав армии и цвет среднего комсостава.
     Сказанное не  является  открытием,  в  иной  форме  это было  высказано
крупнейшим исследователем РККА Джоном Эриксоном еще в 1962 году.  И  главное
тут -- перестать видеть РККА до чистки  покорным и слепым орудием сталинских
намерений. Если бы это было так, чистки не было бы.
     Разгром РККА стал причиной наших  военных потерь. И причиной войны. Так
считал  более  чем  лояльный  по  отношению  к  Сталину и  авторитетнейший в
советской армии военачальник маршал А.М.Василевский. Ученик Б.М.Шапошникова,
он безусловно выражал взгляды учителя, спасшегося, но раздавленного  чисткой
как личность, так и не  оправившегося от нее, зато, как никто, знавшего мощь
уничтоженных талантов и, в противовес своему, силу их характеров.


     Как трактуют  жизнь  и  смерть  командармов  теперь, полстолетия спустя
после их  трагической  гибели,  видно из описания  страшного  даже по меркам
чистки конца маршала Блюхера.
     Бойкий  журналист  о  военном  даровании маршала  говорит  мельком:  "О
деятельности Блюхера в годы  Гражданской войны рассказано  столь  много, что
повторяться  нет  смысла".  Далее  приводится  уникальный  по  тому  времени
перечень  наград  маршала,  среди которых  ордена Красного Знамени и Красной
Звезды, оба  под  No 1.  Но, вразрез этим  наградам,  такое идет  замечание:
"Казалось  бы, все  это говорит о  несомненном  военном таланте Блюхера.  Но
здесь  надо  отметить,  что  все  время  Блюхер  воевал  с  довольно  слабым
противником".
     Словом, молодец  против  овец...  Но где же это столь  много  сказано о
деятельности Блюхера в годы Гражданской войны? В статьях о  репрессированных
полководцах упор  делается на их участии в строительстве РККА и на последнем
периоде   жизни.   Наверное,  не  худо  привести   справку  о   противниках,
противостоявших  Блюхеру,  и предложить  читателю самому  судить о силе  или
слабости  оных,  а также и  о  заслуженности наград Блюхера, тем  более  что
вопрос  о них  решал  РВС,  в  первую  очередь  Троцкий  и  его  заместитель
Склянский, и  трудно  представить,  что  они  ни  за  что  награждали  вновь
учрежденными орденами все того же человека.
     В 1918-м  противником Блюхера на Урале  был атаман Дутов. Чехословацкий
мятеж заблокировал  красных между чехами и дутовцами у Белорецка.  Казаки не
были  слабым противником. Чехи тоже. Командиром объединенных красных отрядов
избран  был   Н.Д.Каширин   (авторитетнейший  впоследствии   командир  РККА,
командарм 2-го ранга; как и Блюхер,  назначен членом  трибунала на  процессе
Якира-Тухачевского  в июне  1937-го, но  уже в  августе  арестован и,  как и
Блюхер, уничтожен в 1938-м). Блюхера  избрали заместителем Каширина. Сводный
отряд в  6000 человек  в июле  1918  года  с ожесточенными  боями  дошел  до
Юрюзани,  но  вынужден  был  отступить в исходный  район.  Раненого Каширина
сменил Блюхер, отряды реорганизовал  в полки,  батальоны и роты и  предложил
новый план похода -- на Красноуфимск, через заводские районы, где окруженные
могли  получить  пополнение.  В  походе  отряд  вырос  в  армию  с  железной
дисциплиной   из  стрелковых  и  кавалерийских  полков,   при  артиллерии  и
вспомогательных подразделениях.  Эта  армия разбила противостоящие  ей части
белых в районе Зимино  и  на критическую  неделю блокировала их  сообщение с
Сибирью.  Пройдя 1500  км  по  болотам  и горам, проведя  более  20  боев  и
разгромив 7 белогвардейских полков, армия Блюхера нанесла поражения белым на
р.  Уфе и у с. Красный  Яр  победоносно  соединилась  с  войсками Восточного
фронта.
     Здесь  Блюхер  в  качестве  начальника  30-й  и  51-й  дивизий  и  пом.
командующего той же 3-й армии участвовал в разгроме адмирала А.Колчака, что,
как известно, ему тоже вполне удалось.
     В должности  начальника 51-й дивизии  Блюхер проявил  себя  при  штурме
Перекопа.
     В  качестве военного  министра и  главкома  Народно-революционной армии
ДВНР  руководил реорганизацией  армии и  разгромом  белых  под  Волочаевкой,
обнаружив  попутно  недюжинные  способности в  дипломатической  игре  многих
стран, вовлеченных в интервенцию.
     Где же слабый противник? Чехи? Уральские  казаки? Герой России  адмирал
Александр  Васильевич  Колчак?  Генерал   Петр  Врангель?   Даже  если   под
Волочаевкой Блюхеру  противостояли не  лучшие кадры белых, то ведь и под его
началом не гвардия была.
     Или дело  не в слабости противника, а в  том, что Блюхер  умел в нужный
момент в нужном месте оказаться сильнее? Сие и есть военное искусство.
     Впрочем, лишенный маневра, что почти  неизбежно  в  обороне, Блюхер там
оказался не стоек?
     Да ведь это он защищал легендарный Каховский  плацдарм, одну  из  самых
горячих точек Гражданской войны.
     Подкинули журналисту версию, что Блюхер воевал со слабаками. Кто-то все
старается, кто-то все роет...
     Да, скажет  читатель,  но  тот  же полководец  слабо  воевал на Хасане.
Приказ  наркома Ворошилова  No 0040 с обвинениями в адрес Блюхера неотразим,
как топор:
     "...Руководство  командующего КДфронтом  маршала Блюхера... у оз. Хасан
было   совершенно   неудовлетворительным   и   граничило    с   сознательным
пораженчеством. Все его поведение за время, предшествующее боевым действиям,
и во время  самих боев явилось сочетанием недисциплинированности, двуличия и
саботирования вооруженного  отпора японским войскам, захватившим часть нашей
территории...   От   всякого  руководства   боевыми  действиями   т.  Блюхер
самоустранился, прикрыв  это  самоустранение  посылкой начштаба фронта  тов.
Штерна в район боевых действий..."
     И  впрямь  страшно.  Это  как  приговор.  В  таких  выражениях  клеймят
изменников.  И  это  уже  помимо резюмирования  неразберихи  в  материальном
обеспечении войск, их слабой выучки (- ??) и неготовности при выступлении по
тревоге на защиту границы при вторжении  врага.  Для  такого военного, каким
был маршал, азбучные ошибки и впрямь непростительны.
     Но  --  "Стоп, камера!" Сделаем остановку. Поскольку  не  было никакого
вторжения японских войск в  1938 году  на территорию  СССР. А был все тот же
Сталин,  мастер  провокаций,  и  было вторжение советских войск на  японскую
территорию. Тот же прием через год Сталин применит  на финской границе. Но к
тому времени  в  Красной Армии уже не останется никого, чтобы, в  противовес
воле великого вождя, саботировать отпор противнику, который никогда не давал
повода для отпора. И состоится позорная финская война.
     Впрочем, мы забегаем вперед...
     Первые  репрессии  против  армии  мало затронули  Дальний  Восток. Весь
жуткий 37-й год и первая половина 38-го прошли для Отдельной Краснознаменной
Дальневосточной Армии относительно спокойно.  Но в мае 1938-го прибыли новый
начальник ГлавПУ РККА  Мехлис и зам.  наркома  Внудел  Фриновский,  каждый в
отдельном поезде.
     Далее  цитирую с  неизбежными  сокращениями  книгу Рапопорта и  Геллера
"Измена Родине":
     "...  Командиров стали хватать сотнями{37}.  Нельзя сказать, что момент
был выбран удачно. Обстановка на границе  была  накаленной -- не без  помощи
Сталина. У вождя  сложилось впечатление, что Дальний Восток -- это пороховая
бочка.  Китайцы и корейцы, живущие под японским сапогом,  ждут только искры,
чтобы  разжечь  пламя  народно-освободительной  борьбы.  Карательные  органы
занялись высеканием искры. На  границе имелись не  демаркированные  участки,
однако  пограничные патрули обеих сторон ходили по определенным маршрутам  и
столкновений не происходило. В конце июля на границу пожаловали Фриновский и
заместитель начальника Управления НКВД по Дальнему Востоку Гоглидзе. Собрали
пограничников  свежего набора,  незнакомых  с местными  условиями.  Им  были
вручены  новые  карты,  где  некоторые  участки,  фактически  контролируемые
японцами, были показаны как наши.
     29 июля (1938 г.) на одном  из ложно обозначенных участков в районе оз.
Хасан  произошел  инцидент.  Наши  пограничники увели  с собой  захваченного
японского  офицера  в  качестве  доказательства  нарушения  границы.  Высоты
Заозерная и Безымянная по молчаливому соглашению считались ничьими. Наши тут
же   их  заняли.   Японцы  выбили  оттуда   советские  части  и  укрепились.
Развернулись  военные  действия  крупного  масштаба.  Положение наших  войск
осложнялось...  приказом  Сталина:  воевать  так,  чтобы  ни  одна  пуля  не
пролетела на японскую территорию. Посему высоты пытались захватить с помощью
почти  что  одних  штыковых атак.  Когда  наши части  поднимались  в  атаку,
японские огневые точки говорили во весь голос. Потери были чувствительные.
     Наконец, ценой  больших жертв  удалось овладеть  спорными  высотами. 11
августа  военные  действия  были   остановлены.  Была  выполнена  демаркация
границы, закрепленная  в мирном  соглашении.  Вспышка народных  восстаний не
состоялась".
     Быть может,  даже в этой нелепой стычке потерь было бы меньше, если  бы
подразделениями   командовали  не  вчерашние   сержанты  и  старшины,  а  те
командиры,  которые готовили  войска и которых похватали  сотнями. Тогда все
знали бы, где находится запас оружия и боевого имущества. И оно своевременно
было  бы выдано на  руки. И  части следовали бы порядку выхода на позиции. И
рода войск по-прежнему умели бы взаимодействовать.
     Трудно поверить, что  Блюхер и  впрямь не командовал. Возможно, с точки
зрения Сталина, он не был достаточно решителен. Почему?
     Едкая ирония заключена в симметрии ситуаций 1938-го и 1941-го.
     Прекрасный стратег,  Блюхер знал, что опасность нависла над  страной  с
запада и  конфликт  на востоке ей совсем  уж ни к чему.  Ему и  в голову  не
приходило  (если  приходило,  он  гнал эту  мысль), что  Сталин  провоцирует
японцев. Быть может,  жуткие расправы с лучшими людьми армии и  такую  мысль
возбуждали: провоцирует, чтобы  тут же замириться, но  свалить вину на него,
Блюхера, и таким  образом оправдать расправу с ним. Вот  маршал и держался в
стороне. А три года спустя сам инициатор приказа No 0040 повел себя и впрямь
позорно в  действительно начавшемся  вторжении,  принял его  за провокацию и
замер в страхе, не отдавая армии никаких приказов. Армия гибла, а приказа на
отпор не поступало. Сталин  разгромил собственную  армию и тем спровоцировал
Гитлера на агрессию. Да еще инициировал "Опровержение  ТАСС" от 14 июня 1941
года,  не  унявшее  Гитлера,  но усыпившее  страну  перед  лицом врага,  уже
изготовившегося  к  броску  вдоль  всей  западной  границы  СССР.   Вот  кто
саботировал отпор агрессору. Вот где были потери. Вот где была каша. Вот где
материально-техническая  база не  просто  не  была развернута,  но  глупо  и
позорно сдана наступавшему противнику, существенно  дополнив его тактический
арсенал.
     Снятый с должности и  отправленный  то ли в  Крым,  то  ли на Кавказ на
принудительный отдых, маршал много думал.  И додумался. В начале  октября он
написал письмо Сталину:
     "Все, что произошло, -- результат провокации... Мои парни грудью шли на
пулеметы японцев... Фриновского и Гоглидзе следует убрать с Дальнего Востока
и наказать..."
     (Это, впрочем, было сделано позднее. Наказали за неловкость...)
     Этим письмом  Блюхер обнаружил,  что, вдобавок  к  своей пассивности  в
конфликте,  догадался о причине его. А дальше - что? Значит, и об инициаторе
конфликта?
     Блюхера вызвали в Москву и 22 октября арестовали.
     В  статье излагается  вполне  благопристойная  версия  смерти  маршала.
Сломленный  пытками  (достижение! упоминание  о  пытках!)  Блюхер  6  ноября
признал себя виновным, а через два дня на допросе почувствовал себя плохо  и
... "Смерть наступила внезапно  от болезненных причин: от закупорки легочной
артерии  тромбом, образовавшимся  в  венах  таза.  Тромб  этот образовался в
результате недостаточной деятельности сердца на почве общего атеросклероза".
Это о маршале, 48-летнем  тренированном здоровяке. Не от побоев тромб, а  от
атеросклероза.
     Заканчивается  статья  и  вовсе  помпезно, причем  уже  не  цитатой  из
врачебного заключения, а, так  сказать, творчеством  самого журналиста: "Все
остальные  органы -- кожа,  кости, шея,  грудина  и  ребра --  по заключению
врачей были целы".  Ну вот, не переломали же ему все кости. Так и  рвется из
груди: "Великому Сталину -- слава!"
     Что ж, вернемся снова к альтернативному источнику:
     "Маршала  содержали в  Лефортово. Первый допрос  снимал свежеиспеченный
замнаркома  Л.П.Берия. Обвинения были тяжелые: связь с японцами с 1921 года,
намерение перебежать  к  ним  с  помощью  брата-летчика. Блюхер все отрицал.
Смерть наступила  9  ноября 1938 г. Путем  опроса  свидетелей В.В.Душенькину
(начальник Центрального архива Советской Армии. -- П.М.) удалось установить,
что  Ежов  собственноручно  застрелил  Блюхера  в своем  служебном кабинете.
Приговор сочиняли над трупом". (Рапопорт и Геллер, "Измена Родине").
     Конечно, если совесть не  цензор, писать можно все.  А  читатель такими
публикациями поставлен в  положение,  когда он сам должен  решать,  не  имея
надежного  критерия,  ибо решение  зависит  от фактов, которых у него нет, а
есть лишь ссылки тенденциозных журналистов на то, что факты общеизвестны.
     Нет, они не общеизвестны.
     Это  не  апология Блюхера. Маршал не был  безгрешен. Стратег,  он  рано
понял, что к  чему. На XVII-м съезде, согласившись фальсифицировать протокол
счетной комиссии, где значилось,  что против Сталина подан  лишь один голос,
он сделал  свой  выбор.  И  два  года  спустя  оказался введен  в  трибунал,
осудивший лучших его друзей.
     Нам  не  дано вообразить  степень потрясения, испытанного Блюхером  при
самоубийстве  Гамарника и ликвидации  первой восьмерки --  цвета  и  совести
армии. Можно лишь гадать о сокрушительной  силе  и глубине шока и о том, что
думали оставшиеся на воле. Большинство знало: их ждет та же участь. И мысль,
что  их выведут на позор, где они,  запуганные судьбой детей, жен,  матерей,
будут лгать и поливать себя грязью, приводила их в отчаяние.
     Вот  иная  версия  гибели  Блюхера,  трагизм  ее  не  уступает  по силе
библейским или древнегреческим сюжетам. Глаз,  выбитый Блюхеру, долгое время
фигурировал  в мучениях маршала почти символически. Но теперь стал  известен
смысловой вариант этого  символа.  На очередном  допросе,  после вымученного
признания, когда от маршала добивались  новых  имен  и  новых  признаний, он
схватил со стола следователя заточенный карандаш и выколол  себе глаз, чтобы
его,  изуродованного,  нельзя было  выставить  перед доверчивой  публикой на
очередном процессе. И тут же был пристрелен Ежовым.
     Такова изнанка трагедии маршала.
     В Англии Томас Мор спокойно  пошел на казнь, чтобы сохранить честь.  Не
зная  колебаний.  Почти  весело: когда-то  ведь и умереть  надо!  А  в  СССР
угодничество  довело  честного вояку  Василия  Блюхера до жуткого  поступка,
которым в последнем усилии он защитил свое достоинство.




     Высекание  искр  на Дальнем  Востоке  не прошло даром. После  оз. Хасан
японцы решили пощупать{38} северные подступы к СССР в другом месте.
     Конницы при Халхин-Голе не было.
     Конный генерал Жуков -- Сталину, докладывая о Халхин-Голе:
     "Если  бы в моем распоряжении не было двух танковых и трех мотоброневых
бригад, мы, безусловно, не смогли  бы  так быстро окружить и  разгромить 6-ю
японскую армию. Считаю, что нам  нужно резко увеличить в составе вооруженных
сил бронетанковые и механизированные войска".
     Производственная  практика приводит к правилу, которое не подводит: что
не  делается  быстро, не делается никогда. Если  в мирное  время это  звучит
радикально,  то  в войну приобретает  форму  императива: окружать  и громить
медленно невозможно.
     Операцию  Жуков  проводил  жестко.  А  оправдать  жесткость  (подчас  и
жестокость) во время, в какое писал свои мемуары, после ожесточенной войны и
жестокой  чистки,  было  мудрено:  страна  болела  разоблачениями  и  кипела
негодованием.
     Между тем,  если командира  судят  за то,  что он  жертвует батальоном,
чтобы спасти полк, это нонсенс. Багратиона не  судили за Шенграбенское дело.
Его  славили.  Иногда  приходится  подставить  свои войска,  чтобы  измотать
противника и  затем свежими резервами  его,  измотанного, разгромить. А  как
будут выглядеть подставленные, можно себе представить.
     Вот  жуковская  жестокость  под  Халхин-Голом   в  пересказе   генерала
П.Григоренко:
     Жуков  назначал командиров в  части и подразделения, и  они должны были
добраться туда без провожатого до  наступления рассвета. Добравшийся вступал
в командование и шел в бой. Не добравшийся шел под трибунал.
     Голая  степь,  спросить  не  у кого.  Да  никто  и не  знает,  операция
готовится  в  строжайшей тайне.  Указателей на  дорогах нет.  Идет или  едет
такой, согласия  у  него не спрашивали,  когда назначали,  а он, может, и не
рвался  командовать,  просто  подошел  по  рекомендации  начальства  или  по
собственному  бравому  виду,  попался новому  командующему  на глаза,  его и
назначили. К утру быть в части. А он заблудился, попал в  другую. За это под
трибунал?
     Но на  войне как  на  войне. Жуков не мудрствовал,  он руководствовался
поговорками   и   пословицами.  "Назвался  груздем  --  полезай  в   кузов".
Производишь впечатление --  значит, хочешь его производить. Сам он не только
выглядел  браво, он  бравости этой  соответствовал. И от других требовал. Не
соответствуешь -- значит, обманываешь  выправкой.  Вояка направление найдет,
днем ли, ночью, как всегда находил  его Жуков. Если не нашел  -- какой же ты
командир? Ты и в бою поведешь войска не в ту сторону.
     Жуковский  метод назначения командиров  под  Халхин-Голом  был  скрытым
конкурсом на командные должности.
     Сурово? А  не  сурово  по  отношению  к солдатам  назначать командирами
лизоблюдов, ничего не умеющих, но страстно желающих командовать?
     Нелепо идеализировать Жукова. Еще нелепее  изображать  его  примитивным
солдафоном.  В  замкнутости  своей  он  был изрядно сложен.  Гуманистом  он,
разумеется,  не  был, он полководцем был. Притом в стране, где десятки тысяч
отборных офицеров уничтожены были без вины в мирное время только потому, что
умны  были.  Ему  ли,  сыну  такой   эпохи,  с  его  (все  же!)  кругозором,
церемониться со всякими во время военное?
     Он  понял и  другое:  настало время,  когда  вопрос  цены не  ставится.
Ставится лишь вопрос выполнения.
     А с 22 июня  1941 года и  способа иного  не стало, как  сбивать  график
наступающего  вермахта любыми мерами. Поскольку к вождю  и  не  подступиться
было с  планом  маневрирования, если это  связано  было с временной хотя  бы
потерей территории,  считаться  с потерями или  даже  считать потери стало и
вовсе нелепо.
     Халхин-Гол -- синоним понятия "военное искусство".  А  искусство -- это
не совсем то, что мастерство.
     Искусство = мастерство + вдохновение.
     Халхин-Гол  был  вдохновенной  операцией от  начала и  до  конца --  от
момента, когда Жуков прибыл в  Тамцак-Булак (мои  заметки на  полях мемуаров
маршала  -- "Цаца и  Барманцак". Так  назывались  озера,  в  районе  которых
концентрировались войска для  Сталинградской операции. И  окружил  Жуков под
Сталинградом тоже 6-ю армию... Почти мистические созвучия и совпадения...) и
(не без едкости) спросил  командира 57-го  Особого корпуса Фекленко, считает
ли  тот, что можно за  120 километров от  поля боя управлять войсками,  и до
момента,  когда,  докладывая  Сталину о  завершении операции, упор сделал на
трудностях  со  снабжением,  с  тысячекилометровым   кругооборотом  машин  и
колоссальным  расходом  бензина,  который  также  надо  было  доставлять  из
СССР{39}.
     Именно  в  этой  связи  единственный раз  поминает  Жуков  командарма-2
Г.М.Штерна, своего начальника и  командующего созданным для  Халхин-Гольской
операции Забайкальским  фронтом. Упоминание стоит того,  чтобы  привести его
целиком:
     "В преодолении этих трудностей нам хорошо  помог  Военный Совет ЗабВО и
генерал-полковник  Штерн со своим  аппаратом. Большую  неприятность  (так  в
тексте.  -- П.М.)  причиняли  нам  комары, которых  на  Халхин-Голе  великое
множество.  По  вечерам  они   буквально  заедали   нас.   Японцы  спасались
специальными  накомарниками.  Мы  их  не  имели  и  изготовили   с   большим
запозданием".
     Так-то. В  одном  абзаце  и об участии Штерна в  операции, и о комарах.
Соизмеримые, так сказать, факторы.
     При всем уважении к памяти маршала позволю себе заметить, что это место
"Воспоминаний" карикатурно-далеко от  истины. Комары  и впрямь  заедали,  но
командарм-2 Штерн, тоже заедаемый комарами, руководил не только шоферами, но
и авиацией, и, в конечном счете, всей фронтовой группой Жукова.
     Полковник  Никитин,  читавший  нам  курс  "Автомобильные  перевозки", с
восхищением пересказывал детали,  ныне,  вероятно, уже  забытые.  Прибыв  на
место и  изучив обстановку, Жуков  велел ночами  забивать  колья, создавая у
противника впечатление,  что переходит  к  длительной  обороне.  Отправил  и
радиодепешу,  которую  японцы,  конечно  же,  перехватили:  "Шлите  валенки,
рукавицы, полушубки". И -- ударил.
     Да. Но ударил-то после того, как план его был представлен командованию,
рассмотрен и  одобрен.  А  в  этом  Г.М.Штерн  не  мог  не  участвовать,  он
аналогичную  операцию за год до  Халхин-Гола разрабатывал и  проводил на оз.
Хасан в качестве начальника штаба  ОКДВА. О вкладе его в замысел Халхин-Гола
лишь Жуков мог поведать. Он  этого  не сделал.  Симонову  буркнул об эпизоде
сражения, когда  потери  смутили  Штерна,  и он  заколебался, но предоставил
Жукову  свободу  действий. И  все.  Комары, вишь,  докучали.  И  бензину  не
хватало, ну, Штерн помог...
     Толчея на служебной лестнице...
     Ожесточение  боев  при  Халхин-Голе  мало  чем  уступало  боям  Великой
отечественной.  Но  отношение к пленным было иным.  Наилучшее описание боев,
одновременно образное  и  краткое, оставлено свидетелем  Халхин-Гола  Конст.
Симоновым:
     "Земли  и бревен взорванные глыбы;  кто не был  мертв, тот был  у нас в
плену." ("Кукла". Выделено всюду мной. -- П.М.)
     "Самый  храбрый  не тот, кто,  безводьем измученный, мимо нас  за водою
карабкался днем, и не тот,  кто, в боях к равнодушью  приученный, семь ночей
продержался под нашим огнем." ("Самый храбрый")
     "Там, где  им  приказали командиры, с  пустыми  карабинами в руках  они
лежали мертвые, в мундирах,  в заморских неуклюжих башмаках... Ждя  похорон,
они смотрели  в небо, им  птицы не выклевывали глаз... Еще вчера в батальные
картины художники, по  памяти отцов, вписали полунощные равнины и  стаи птиц
над  грудой  мертвецов.  ...Мы, люди, привыкаем ко  всему, но  поле боя было
слишком страшным: орлы боялись подлетать к нему". ("Орлы")
     "Да, нам далась победа нелегко.  Да, враг  был храбр. Тем  больше  наша
слава". ("Танк")
     Под Халхин-Голом  не  хватало командиров,  но  воевали  еще  солдаты  и
старшины блюхеровской выучки. Им противостояли отборные японские войска.
     Г.М.Штерна  Сталин принял  отдельно.  Штерн  был  ему  к  тому  времени
известен  и  как победитель  японцев  на оз.  Хасан  и  как  главный военный
советник СССР  в  Испании.  И Штерн  и  Жуков  за Халхин-Гол  одинаково были
удостоены (следую штампу) звания Героя Советского Союза.
     Воспоминаний Штерна о приеме у Сталина нет...
     Жуковский доклад был  докладом полководца.  Этим докладом  комкор Жуков
представился Сталину. И Сталин принял доклад и не забыл его.
     Со своей стороны, и Жуков был потрясен Сталиным: его негромким голосом,
конкретностью,  осведомленностью в военных вопросах (а вот этой  фразы Жуков
не писал.  См. "Воспоминания и  размышления", М., 10-е  изд.,  1993 г., стр.
287), вниманием, с которым Сталин слушал. Но больше всего молвой о нем.
     Еще бы! Страшный человек, сардар. А тут  -- солдат,  на глазах которого
Большой Сардар перерезал командармов, чьими подвигами солдат восхищался. Еще
и засадить  могли солдата, и его судьба висела на волоске, и "телеги" катить
заставили на бывшего начальника, на одного из легендарных. Как не оробеть...
     Но все обошлось как нельзя лучше.
     -- Теперь у вас боевой опыт,  -- сказал  Сталин. -- Принимайте Киевский
округ и свой опыт используйте в подготовке войск.
     Киевский округ. Киевский особый. Якировский округ.
     И вручил его Сталин Жукову, а не Штерну, командовавшему всем специально
созданным для операции Забайкальским фронтом.
     А Штерна вернули  к его обязанностям начальника штаба  Дальневосточного
фронта.
     Пока еще ничего, да? Ничего, что  покончили с собой Гамарник и Горячев,
ничего, что  застрелены  Якир,  Тухачевский,  Уборевич,  легендарный  рейдер
Примаков и  учитель героев Вайнер. Найден Жуков, разбил японцев  и  назначен
командующим КОВО. Грамотный Штерн не сгинул, он на Дальнем Востоке...
     Страшная быль Сталинграда все еще впереди.


     Лето 1940 года  мы  с  Г.К.Жуковым провели в Киеве:  он на  Банковой, в
штабе Киевского особого военного округа, я в десятке  кварталов  от  него, в
нашей крохотной коммуналке на углу  Львовской  и Обсерваторной, "на западном
стратегическом   направлении".   Июнь  был  солнечный   и   тревожный.   Шло
присоединение братских  прибалтийских  республик, шло  тихо-мирно,  а  вот с
Румынией вдруг сделались осложнения из-за Бессарабии  и  Буковины.  Вечерами
стали объявлять учебные  тревоги. В домах зажигали синий свет,  редкие тогда
машины  скользили с погашенными фарами, выли сирены. Этого я  не  переносил.
Синий свет доводил меня до истерического состояния. (Уже взрослым я  узнал о
магических  свойствах  синего света,  он не  меня  одного доводил.)  Я болел
коклюшем и кашлял до рвоты. Мама, возвратясь с работы, брала меня и  увозила
на Труханов остров --  дышать  чистым днепровским воздухом, так рекомендовал
д-р Векслер  (ему,  как и  большинству киевских евреев, жить  оставалось  до
оставления  Красной  Армией  Киева,  чуть больше  года.)  Коклюш  помог  мне
разминуться  с  большей  частью   учебных   тревог.  А  в  начале  июля  все
успокоилось, и мы выехали на дачу в Пущу-Водицу.
     Впрочем,  и Георгий  Константинович в городе не  засиделся. В  июне, во
время  этих учебных воздушных тревог, он объезжал  воссоединенные территории
западной  Украины  (теперь это  название уже смело можно  писать с маленькой
буквы.)  В  районе   Тернополя,  Львова,  Владимира-Волынского,  Дубно  была
проведена крупная  командно-штабная полевая поездка со средствами связи, что
в переводе со специфического военного языка на разговорный русский означает:
штабные маневры.
     "Учение  показало, что  во главе  армий,  соединений  и их штабов стоят
способные  молодые  офицеры и генералы.  Правда, они  нуждались в  серьезной
оперативно-тактической подготовке, так как лишь недавно получили повышение с
менее значительных должностей." (Выделено мной. -- П.М.).
     Толмачить здесь, к сожалению, нечего. Сказанное означает, что  во главе
армий  стоят  крепкие  хлопцы,  не дураки,  но и  не  командиры,  коль скоро
нуждаются в серьезной оперативно-тактической подготовке.
     Впрочем,  штабными  учениями дело не  ограничилось. В июле  был  создан
Южный  фронт в  составе  трех  армий  для  оккупации  Бессарабии и  Северной
Буковины. А чтоб румыны не  увезли свое добро  с оставляемых земель, на реку
Прут, на  границу,  командующий округом  решил  высадить воздушный  десант в
составе  двух  бригад.  Сказано  --  сделано.  Выбросили  десант,  чем  КОВО
подтвердил, что еще не разучился делать это, не  все ученики Якира  погибли.
Посему командующий военно-воздушными силами округа (нет, в означенное время,
27 июня 1941 года,  уже Юго-Западного фронта!)  генерал-лейтенант Е.С.Птухин
отправлен был вскоре в последний полет к звездам.
     А румыны бежали, конечно, бросив оборудование своих фабрик и заводов, и
не   только   его,   но   и  армейское   вооружение,   так   что  Верховному
Главнокомандованию под Сталинградом два года спустя не надо было гадать, где
нацеливать решающие удары. Но надо же было допустить врага под Сталинград...
     Между  тем враг, пока еще потенциальный, как  раз в это время сокрушает
на  Западе естественного союзника, обойдя танковыми клиньями линию Мажино --
ну совсем, как сделал  это  Жуков под  Халхин-Голом,  только  в  грандиозных
масштабах.
     Тут бы потенциального и долбануть с тыла!
     Куда там,  руки  коротки.  И не тем заняты.  Да еще  после  только  что
завершившейся финской войны...
     Недооценил Сталин Гитлера.
     А ведь гигантского ума не требовалось, чтобы понять, что Гитлер недолго
станет  сидеть,  как  зерно,  между  жерновами  на  западе  и  востоке.  Что
решительную операцию  против Франции начнет не позднее лета сорокового года.
Так нет  же, вождь растратил  силы и время  на территориальное  крохоборство
вместо  того, чтобы  решать  вопрос радикально и  избавить народ  от  войны,
которая  никогда  не  изгладится  из памяти.  И  кто-то  еще говорит  о  его
стратегическом гении!
     Думая  так,  я все еще  полагал,  что  мощь  советских  военных парадов
демонстрировалась миру как "не тронь меня!", а  не как "падите ниц!" Все еще
исходил  из  оборонительной концепции, все верил, что сталинский  СССР перед
войной был миролюбивой державой...
     Как наивно...
     Поведение Сталина вдохновлялось  иными целями.  Чтобы  объяснить их,  в
первом  издании  этой книги я наивно отсылал читателя  к  делавшемуся модным
Резуну-Суворову, к стыду своему не предвидя эволюций,  которые совершит этот
господин  Товарищ. После выхода  в свет  его  книжонки "Очищение"  (так  г-н
Резун-Суворов расценивает чистку) своего читателя я уже к нему не отсылаю, а
по мере сил  объясню все сам  --  когда  дело дойдет до секретных протоколов
русско-германского пакта.
     Но  пока  мы в  сороковом  году,  и,  хотя  протоколы уже существуют  и
действуют  вовсю,  мы  о  них ничего  не знаем. И когда Жуков писал мемуары,
обмолвиться о сталинской агрессивности было ни-ни. Страна не признавалась. И
мы, ее граждане, с негодованием отвергали такую возможность.
     Почему?  Ведь тем ответственность мы взваливали на себя. И  агрессивную
политику можно  было именовать не сталинской, а советской. Ведь так не было.
Или было? Желали  мы захватов? подсознательно? сознательно?  Новых советских
социалистических республик?
     Кто бы ответил честно на эти вопросы?  Дети? Мы в своем детском саду No
31  гор. Киева,  что  располагался  на  ул.  Воровского, ликовали  по поводу
воссоединения братских народов и, думаю, еще больше возликовали бы по поводу
воссоединения со  всем  международным  братством рабочих.  Детей  не  судят,
особенно если они впитали это из воздуха. Кого судить  за  воспитание  таких
политически зрелых детей?
     А как еще могли нас воспитывать после гибели лучших людей государства?
     После   ужасающего  головосечения  1937-39  г.г.   тихому   моему  папе
предложили  вступить в партию. Отказаться? После того, как убили всемогущего
Якира,  который так стал популярен всего за  три  года жизни в Киеве?  После
исчезновения лучших работников  трикотажной  фабрики им. Розы Люксембург, на
которой отец проработал много лет и хорошо знал цену как арестованным, так и
заступившим  на  их   место?  Мог,  конечно.  Перестал  бы  спать  ночами  и
прислушивался  к  шагам  на  лестнице,  как  многие   другие,  которым  тоже
предлагали в свое время вступить в партию и которые  не вступили.  Которым и
не предлагали вступать. Которые вступили, но и это их не спасло. Он вступил.
Предпочел  отсрочку.  (Так он  и  оставался в партии пассивным ее  членом до
самой эмиграции в 1979 году.)
     В  комнатенке  нашей  на  парадной  стене,  где висят  обычно  портреты
предков, повисли портреты Ленина и Сталина, вырезанные из какого-то журнала,
возможно,  из  "Огонька",  и  я  отлично  помню не  только  эти  изображения
приятного зеленоватого оттенка с заметным типографским растром, но и то, как
отец  обрамлял их,  подложив под  стекло и  аккуратно  оклеив  края  плотной
желтоватой  бумагой.  Эти  фото  на  стене  служили  наивным  свидетельством
благомыслия  и  благонадежности  нашей семьи.  Да  она и  была благонадежна.
Родители   не   вмешивались  в  то,  что  делала  держава  с  нашим  детским
мировоззрением. Не  мешали ей растить  нас патриотами, управляемыми по радио
(телевидению)  и готовыми на любые подвиги. Не было у нас в семье разговоров
на политические  темы.  Отец, придя с работы,  быстро  прочитывал  газету от
первой строки до последней, внимательно и  молча. Эта привычка сохранилась у
него на всю жизнь...

     Но вернемся к Жукову. Да не в 1940-й, а еще на два года раньше, когда

     "... мы были  готовы  помочь Чехословакии. Авиация и танки находились в
боевой  готовности.  В  районах,  прилегающих   к  западной  границе   СССР,
сосредоточилось  до  40  дивизий. Но  тогдашние правящие  круги Чехословакии
отказались от этой помощи, предпочтя позорную капитуляцию".

     Громко сказано. А  позволить сорока  советским дивизиям  вторгнуться  в
Чехословакию под предлогом защиты чехов --  не капитуляция? Это при том, что
Хрустальная ночь  еще не  хрустела  битым стеклом,  да  и  по прочим статьям
Германия еще  ходит  в цивилизованных, а  сталинское  варварство  всему миру
известно,  жажда экспансии тоже,  чистка в разгаре, вождь  своих уничтожает,
пожалеет ли он чужих?
     И просто негде приклеить  тот факт, что именно через Бенеша, президента
Чехословакии,  переданы  были Сталину какие-то  документы,  компрометирующие
военных, после чего и  развернулась  невиданная вакханалия репрессий. Бенеш,
конечно, не знал,  что это папка фальшивок и  что Сталин на процесс  военных
представить ее не решится. Да,  может, она для одной только заграницы и была
сфабрикована,  эта  папка. Для  ее  ведома. Чтобы Запад  знал о деле.  Чтобы
авторитетный лидер  Европы ее  представил. Чтоб  узнал, что армия и  вождь -
враги  между собой.  А  раз так,  то  на  помощь  Красной  Армии в вероятном
противостоянии  с Германией в  связи с  Судетской проблемой рассчитывать  не
приходится. Вот как Гитлер использовал Сталина - в обмен на дружескую услугу
по  фабрикации  фальшивок. Недоказуемо?  Да  ведь само  собой напрашивается.
Дьявольский замысел цели достиг. Бенеш  узнал. И на 40 советских дивизий  не
рассчитывал: "Такой стране верить? такой армии?"
     "Воспоминания  и  размышления"  опубликованы  в  1969  году,  вслед  за
вторжением в Чехословакию и попранием "Пражской весны". Трудно разобраться в
"Воспоминаниях"  -- где  писал Жуков, а  где  его  политправщики,  которые и
святое и грешное мазали одним цветом...
     Но это между делом.
     "Летом  и осенью 1940 года в войсках Киевского особого  военного округа
шла  напряженная боевая подготовка. ...  При  этом  учитывался опыт действий
немецко-фашистских войск,  накопленный в  ходе боевых  действий против  ряда
европейских  государств.  Вторая  мировая  война  была  в  то  время  уже  в
разгаре..."


     ... началась, по общему мнению, подписанием Русско-Германского пакта --
так называют его во всем мире -- о ненападении.
     Смысл пакта ясен был и участникам его и жертвам.
     Отныне тыл Германии казался обеспечен. Тыл СССР не вполне: затеянное на
Дальнем Востоке волнение еще клокотало. Битая Япония известна была упорcтвом
в достижении целей и преуспевала  в  Китае (что и  спасло Сталина от второго
фронта -- японского. Япония решила идти на  юг, где уже обозначился успех, а
не на север.)
     Англия и Франция ужаснулись Германии, перед ней Польша распластана была
теперь, как жертвенный телец.
     СССР оставался угрозой  лишь потенциально.  О войне с вермахтом Красная
Армия и помыслить не могла, но для удара в спину Польше не много было нужно.
И  Гитлер  рассудил:  захватывать  всю  Польшу слишком долго, кампания может
затянуться, англичане могут вмешаться и атакуют совместно с французами (если
вообще осмелятся выступить за поляков, что возможно, но  сомнительно). Войны
на  два фронта  Германии не  выдержать,  это уже  было, но больше не  будет.
Жадный  Сталин  не  сумеет  противиться соблазну, он  польстится на  остаток
Польши и прикончит ее, избавив Германию от необходимости шагать  так далеко.
Аграрных восточных районов Гитлеру не надо, пусть  Сталин пока забирает их в
награду  за  помощь  в молниеносной ликвидации  Польши. Ее  важно  разодрать
прежде, чем союзники успеют проморгаться. Дальше видно будет.
     На англо-франко-советских военных переговорах в  Москве в  июле-августе
1939 года  вопрос о пропуске  советских войск через польскую территорию стал
воистину камнем преткновения. Польша к  советской помощи была расположена не
более Чехословакии. И это в виду нависшей германской угрозы!
     Все  боялись  всех. Шла  коварная  игра  натравливания  друг  на друга.
Историки ищут виноватого, но искренним не был никто, все действовали в своих
интересах. Все же важно отметить, что весной и даже летом этого рокового для
нее года Польша отказалась быть союзницей Германии в войне против СССР. Этот
вариант был для Гитлера наилучшим: провести войска через Польшу к  советским
границам  означало покончить заодно  и  с  Польшей.  Но  Польша  не пошла на
капитуляцию.  Не верила  ни  способности  Гитлера  сокрушить Россию, ни  его
верности договорам. У Польши просто не было выбора.
     Англия  и Франция защищали  свои приобретения  и тоже не во  всем  были
едины.
     Италия и Япония захватывали все в радиусе досягаемости.
     Сталин  готовил  мировую   революцию  (так  он  вслух  называл  мировое
господство),  а  пока желал наложить  лапу на  Восточную  Европу, оставшуюся
после Мюнхена, на Балканы, на проливы, на Иран и зону Персидского залива.
     Гитлер  целеустремленно  шел к  овладению планетой,  и союзники его уже
тогда  были  пронумерованы в качестве жертв.  СССР  был из первых,  фюрер не
лицемерил в "Майн кампф". И вдруг вмешались Англия с Францией. Такого Гитлер
не исключал, но это стало для  него новостью крайне  неприятной  и  все-таки
неожиданной.
     Это был первый просчет фюрера. Европа все же не смолчала.
     Выше я  помянул Чемберлена{40}. Дескать, он совершил всего одну ошибку,
которой ему  не простили. А Сталин просчитался  многократно, но -- тиран! --
остался у власти.
     Так вот,  в  политическом  плане  Невилл Чемберлен не совершил  ошибки,
подписав Мюнхенское соглашение.
     Знаю, что это утверждение не  встретит симпатии у чехов,  которых нежно
люблю. И не  люблю собственной оценки  Мюнхена. Хотя  бы потому  что за него
пришлось все же платить, если и не сразу, то потом, к тому же дороже. Но это
было  потом, это  была отсрочка, которую  так любят  политики. Да  и  на всю
вообще проблему можно было глядеть под иным углом зрения.
     Англия идеологически  была  врагом СССР.  В  Англии  не было и  подобия
Французской  коммунистической партии. В Англии царило  предубеждение  против
коммунизма,  а это куда больше, чем неприятие. Династия находилась в родстве
с уничтоженным домом Романовых. И Чемберлен был врагом коммунизма. Полно-те,
какой же  здравомыслящий западный политик не был? Черчилль? Да он  в  1918-м
неистовствовал пуще  всех. А теперь  пришла  пора использовать одного  врага
против другого.
     Мрачная ситуация выбора между  гитлеровской Германией и сталинским СССР
описана поговоркой -- "между Сциллой и Харибдой".  Было разумно дать  одному
чудищу  пожрать другое. И  Чемберлен не препятствовал повороту  Германии  на
Восток.
     Не то Франция. Франция и сегодня не забыла свою Великую революцию и все
еще празднует День Бастилии. Франция теснее была связана с Россией. Франция,
духовно  близкая  католичке-Польше,  чувствовала  себя ответственной  за  ее
судьбу.  Наконец, Франция,  как союзник Англии  и ее  форпост на континенте,
давила на английскую политику традиционным антигерманизмом.
     Чемберлен был профессиональным политиком. Беда его в том, что он не был
последователен. И не  так  тверд, чтобы противостоять французским партнерам,
английским патриотам и всяким оппозиционерам. И принципам порядочности тоже.
Гитлер  ведь  становился  омерзительнее  с  каждым  днем.  Перед  всем  этим
Чемберлен не устоял.
     Мюнхенские соглашения были  мудрым шагом в интересах британской короны,
они отражали германскую  экспансию от  Западной Европы на  Восток.  Если  до
чистки Гитлер  просто не посмел бы напасть на СССР, то и после чистки трудно
было ожидать, что из схватки с Россией вермахт выйдет столь  же сильным, как
до вступления  в нее.  За  это  время  Великобритания могла приготовиться  к
войне. Это было бы  мудро. Чемберлен, в отличие от Сталина, оказался хорошим
стратегом, но слабым тактиком. Ему бы пропускать Германию на восток, уступая
ей территорию за территорией так, чтобы привести рейх  к советским границам.
Англия не готова была к  войне,  такой поворот был  ей  выгоден.  Это  могло
состояться уже в 1936 году,  когда. в обход Версальских соглашений, подписан
был  Морской пакт,  по сути  разрешивший  Германии строительство флота. Пакт
вбил серьезный клин в отношениях между Англией и Францией.  Но  могло  зайти
куда  дальше.  Миротворческие  усилия  прогерманских  кругов  не  только  не
прекращались,  но  даже  усилились,  когда  бомбы  уже  сокрушали  Лондон  и
Ковентри. А в 1939-м,  в  конце августа, то есть уже после заключения Пакта,
обсуждались  детали  тайного  перелета  Геринга  для личных и сверхсекретных
переговоров   на   самых   верхах  английского   руководства.   Ради   этого
планировалось под благовидным предлогом удалить с виллы даже прислугу.
     Логичность  людской деятельности в целом и каждого человека в частности
не  может  не вызвать  скептицизма. Многие самоубийцы  последний день  жизни
начинали утренней гимнастикой  и приемом лекарств. Но и при  таких абсурдных
сочетаниях долговременные движущие мотивы могут и должны быть выделены.
     В последний миг что-то заело. Архивы еще закрыты, и историки до сих пор
не  возьмут в толк, что происходило в правительстве в роковые и  счастливые,
как  оказалось,  для  человечества  дни конца августа  1939  года. Некоторые
полагают,  что в какие-то  критические  часы правительство  просто  потеряло
контроль над событиями.
     Фраза красива  и загадочна. А  на деле? Франция увлекла Англию? Значит,
отвращение к Гитлеру перевесило неприязнь к Сталину.
     Вполне возможно.
     Да.  Но  возможно и  другое:  Чемберлену  могло  не хватить  еще одного
уикэнда, чтобы покончить с  колебаниями.  Он ведь очень хотел развязаться со
своими обязательствами Польше. Не успел...
     Думается, имя Чемберлена будет поминаться не как имя того, кто пошел на
Мюнхен, но того, кто не пошел дальше.
     Гитлеру  было безразлично,  с какой стороны  защитить  тыл. Он  охотнее
сблизился  бы с англосаксами и даже принял  бы их в арийскую семью, генетику
англосаксонскую он  уважал и снобски ей  завидовал. Но генетика генетикой, а
политика политикой, и он зондировал восток.
     Никто не проявлял желания сотрудничать с нацизмом, как и с коммунизмом.
Какое из зол меньше?
     Пока Чемберлен  колебался,  Сталин  сказал "Да!",  что и привело мир  к
одной   из  высочайших  страниц  истории   человечества  --   к  выступлению
англо-французской коалиции в защиту Польши без всяких для коалиции выгод, из
чистого принципа и в состоянии полной неготовности к войне{41}.
     Дойди Гитлер до  советских  границ вне  состояния войны с  Западом, он,
естественно, двинулся бы дальше, на восток. (Затем-то и  собирался Геринг  в
полет.) Но  Сталин был уверен,  что союзники  Польши  останутся верны  своим
обязательствам. Этим показаниям своей разведки ему выгодно было верить, и он
им верил.  (И здесь тоже был на волосок от просчета...)  "Надул Гитлера!" --
ликовал  он  после  подписания  пакта.  Он  думал,  что  получил  время  для
подготовки к вторжению в Европу.
     И Гитлер был счастлив.  Он опасался союза Англии  и Франции с Польшей и
Россией, тут-то  ему и вовсе не  было  бы  ходу.  А Геринг,  который все еще
собирался лететь на  переговоры в Англию, сплясал на столе танец восторга по
поводу соглашения со Сталиным.
     Пакт был подписан 23 августа 1939 года.
     Многие все еще любопытствуют: кто же  кого надул --  Сталин Гитлера или
Гитлер  Сталина.  Над  десятками  миллионов  военных жертв  это  недостойная
постановка вопроса. Вожди обманули друг друга. Но прежде всего обманули свои
народы, все  эти  миллионы натравленных  ими  друг на друга,  умерщвленных и
искалеченных физически и духовно.  Уже летом 1941-го победоносного года было
немало  случаев  самоубийств среди  солдат вермахта, вовлеченных в  скотскую
ликвидацию детей и  старух на  захваченной  территории.  В  ответ  вспыхнула
ненависть, неописуемая словами и вредящая сознанию. Война вообще худое время
для человечности,  но эта  война  такое  вызвала  озверение,  воспоминания о
котором  даже  теперь,  много  лет спустя,  невыносимо постыдны  и  вызывают
истерическую реакцию.
     1  сентября 1939 года  Германия  вторглась в Польшу. Эту  дату  принято
считать началом Второй мировой войны.
     Это не  так.  Еще  и  тогда Европа могла не очнуться от дремы,  если бы
Чемберлен  был настолько бестрепетен,  что  заявил: нам  нет до этого  дела!
пусть раздерут Польшу! пусть упрутся лбами! пусть два  демона уничтожат друг
друга! Мы выступим в конце.
     Он  этого не  заявил. 3 сентября  1939 года Англия  и Франция  объявили
войну Германии -- великий в истории человечества шаг.
     Вторая мировая война началась.
     Но -- без военных действий на западном театре.
     И Чемберлен заработал репутацию простака.
     Англичане,  конечно, не  простаки и  никогда ими  не  были.  Но  бывали
рефлектирующими  интеллигентами. Симпатичная черта. Когда думаешь, что могло
случиться, будь Чемберлен пожиже в принципах, озноб пробирает.
     Странная война... А что в ней странного? Ни Франция, ни Англия к началу
военных действий готовы не были.
     Жуков цитирует  показания в  Нюрнберге  начальника  штаба  оперативного
руководства вермахта генерала Йодля:
     "Если мы еще в  1939 году не потерпели  поражения, то  лишь потому, что
примерно 110  французских и английских дивизий,  стоявших во  время войны  с
Польшей  на Западе  против  23  германских  дивизий,  оставались  совершенно
бездеятельными".
     Вот как? Но летом 1940 года ситуация  повторилась. В  стиле Йодля можно
сказать:  "Если  мы  повторно не потерпели поражения  в 1940  году  во время
кампании  в Европе,  то  лишь потому,  что примерно  110  советских дивизий,
стоявших во время  войны с Францией и Англией  против 30 германских дивизий,
оставались бездеятельными".
     За цифры не ручаюсь, но  сути  дела это  не меняет. Даже  и фраза такая
была,  возможно,  Йодлем произнесена,  если не  в  зале суда, то в кулуарном
общении.
     Правомерен ли упрек советским военным, что в 40-м  они  упустили момент
для нанесения удара, потому что  существовал эфемерный договор с Гитлером? В
той же степени, в какой  Жуков вправе упрекать французов и англичан. Красная
Армия  ни в малейшей мере не  подготовлена была  в то время к наступательной
войне с таким противником, каким виделась (и оказалась!) Германия.
     Не  военные  выбирают момент для удара.  Это дело политиков.  Просто  в
1940-м Сталину это не было нужно. Оказаться в результате победы лицом к лицу
с союзниками над разгромленной Германией? Это уже было в 1918-м.
     Это повторилось в 1945-м. Но какой же ценой...
     Вторая мировая война в  том раскладе сил, в каком началась, не  привела
бы к таким потерям, ударь Франция  с Англией  по Германии  летом 1939-го или
СССР по Германии летом 1940-го.
     Союзники не сделали этого по неготовности армий и боязни потерь. Сталин
не сделал намеренно. Потери его не смущали. Он ждал окопной войны на Западе,
чтобы ударить Гитлеру в спину, и не сумел перестроиться, когда Франция пала.
Он не понял, что очередь за ним самим.


     "В  конце  сентября  1940  года  из Генерального  штаба  было  получено
сообщение о том, что в  декабре в  Москве по  указанию Центрального Комитета
партии (выделено  мной. Как тут не вспомнить  жуковскую  колкость  о царской
армии,  где мозгом  был  Генеральный Штаб...  -- П.М.)  состоится  совещание
высшего  командного  состава  армии. Мне поручался доклад на  тему "Характер
современной наступательной операции."
     Батюшки, да ведь триандафилловская же тема!
     Жуков отмечает, что в  материалах, подготовленных  для игры  Генштабом,
были отражены  последние  действия  немецко-фашистских  войск в  Европе.  На
западном стратегическом направлении (Белоруссия) "синие" ввели в наступление
более 60  дивизий, тогда как восточные "красные" оборонялись силами более 50
дивизий.
     Жуков играя за "синих", должен был проиграть.
     "Игра изобиловала драматическими моментами для восточной  стороны.  Они
оказались во многом схожи  с теми, какие возникли после 22  июня  1941 года,
когда на Советский Союз напала фашистская Германия..."
     Многоточие  не мое -- жуковское. Неизвестно, знал ли Жуков, когда писал
мемуары, что драматические моменты были  предсказаны  Тухачевским  в его так
называемых показаниях,  в  самооговоре  ради  защиты  близких.  Теперь  этот
самооговор  известен как  "Завещание маршала  Тухачевского". Быть может, это
"Завещание"  и   обыгрывалось  на  карте:  Тухачевский  предсказал  характер
действий немцев в грядущей  войне - от  района  главного удара и до развития
событий на направлении этого удара.
     Игра    окончилась    поражением    "красных",    за   которых    играл
генерал-полковник Д.Г.Павлов.  Сталин  был обозлен.  Были  сделаны  толковые
доклады,   самый   острый  из   них   начальником   ВВС  генерал-лейтенантом
П.В.Рычаговым.  Толковые  доклады  раздражали  вождя:  они обнажали  глубину
провалов в подготовке войск.
     Отрываясь от  жуковских воспоминаний, надо отметить  не только толковые
доклады, но  и  замечания с мест, шедшие  вразрез  со  взглядами  Жукова, но
послужившие  уроком этому  военному гению,  который никогда не  давал повода
заметить, что чему-то научился у младших или даже равных по званию. В данном
случае имеется в виду  реплика  генерал-лейтенанта П.Л.Романенко,  командира
1-го мехкорпуса. Окончивший две военные академии, из них академию им. Фрунзе
еще в пору ее расцвета, в 1933 году, этот ученик Триандафиллова по сути дела
прочел  собравшимся   лекцию  о   правилах  применения  танковых  таранов  и
взаимодействии родов войск. Особенно упирал  Романенко на прикрытие танков с
воздуха.  Ответа на его выступление не  последовало. Летом сорок первого все
попытки парировать танковые клинья  вермахта  советскими танками подавлялись
немецкой  авиацией. Она просто  не допускала  лишенные воздушного  прикрытия
советские танковые колонны до поля боя.
     На другой день после разбора игры Сталин вызвал Жукова и сказал, что он
назначен начальником Генерального штаба вместо Мерецкова.
     Мерецкова  вскоре посадили.  Вождь  вспомнил,  что тот  был начальником
штаба у самого Уборевича. Рычагова тоже посадили и уничтожили. И еще многих.
Лучших. В самый канун войны. Уму непостижимо.
     "Вечером  того  же дня я выехал  в Киев,  чтобы  оттуда  отправиться  в
Москву. Откровенно говоря, ехал с тяжелым настроением..."
     Еще бы. Назначение было  такого рода, как и собственные  его назначения
при Халхин-Голе. К тому же он знал, что ему предстоит в чисто деловом плане.
Всегда на глазах. Да на чьих... Очередной кандидат на  посадку. При том, что
ответственность -- вся, а власти -- никакой: мозгом армии Генштаб не был.
     В  КОВО вместо Жукова назначили генерал-полковника Кирпоноса. "Да мне и
дивизии вот так вот хватило бы", -- сказал он, входя  в кабинет командующего
округом и проводя рукой у  горла. Какое  поразительное признание!  Это слова
военного,  который  несомненно еще  сопоставлял  себя со  своими  учителями.
Полковнику Кирпоносу за успешные действия  70-й дивизии в войне с Финляндией
присвоили  звание Героя. Генерал-майором  он стал  в  1940-м.  Из  командира
дивизии менее чем в год стать командующим  Особым военным округом,  -- таких
карьер не знала никакая армия мира.
     В Красной Армии такие карьеры стали закономерны.
     Капитан Ф.Н.Матыкин, командир батальона,  был назначен сразу командиром
стрелковой  дивизии. Так же и капитан Н.Н.Нескубо, начальник полковой школы.
Майору  К.М.Гусеву,   командиру  эскадрильи,   присвоили  звание  комдива  и
назначили  командующим  ВВС  Белорусского  военного  округа.  Ст.  лейтенант
И.И.Копец получил воинское звание полковника и был назначен зам командующего
ВВС Ленинградского округа, а к началу войны он, уже  генерал, командовал ВВС
Западного фронта. В  первый  день войны, узнав  о потерях  нашей авиации  на
аэродромах, И.И.Копец не выдержал потрясения и застрелился.
     А вестовой  Буденного  В.И.Книга выдержал  потрясение и не застрелился.
Он, в награду за выполнение деликатных ординарских поручений, был произведен
в  генерал-майоры  и выпросил командование кавалерийской дивизией, каковую и
бросил ничтоже сумняшеся против немецких танков. За гибель  17 тысяч человек
он никакого наказания не понес, поскольку "не рассуждал, а исполнял".
     К  Кирпоносу  вернемся,  когда  обстоятельства  на Юго-Западном  фронте
осложнятся неразрешимо.
     31 января 1941 года генерал  армии Жуков Г.К.  принял Генеральный  штаб
РККА.
     А  маршалы у нас были  такие:  Первый маршал  --  Ворошилов,  второй --
Тимошенко,   третий  --   Буденный,  четвертый   --   раздавленный  чистками
Шапошников, пятый -- Кулик. Мы, дошкольники, своих маршалов наперечет знали.
Не знали лишь, кто чего стоит.
     До начала войны оставался 141 день.


     ... ввел свой СССР в  самый драматический момент советской  истории. Но
начался  он  не  31  января  1941  года.  Начался  он  сразу  по  заключении
русско-германского пакта.
     СЕКРЕТНЫЙ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ПРОТОКОЛ
     При   подписании  договора   о  ненападении   между  Германией  и  СССР
нижеподписавшиеся   уполномоченные   обеих    сторон   обсудили   в   строго
конфиденциальном  порядке вопрос  о  разграничении сфер обоюдных интересов в
Восточной Европе. Это обсуждение привело к нижеследующему результату:
     1.  В  случае  территориально-политического  переустройства   областей,
входящих в состав  Прибалтийских  государств  (Финляндия,  Эстония,  Латвия,
Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов
Германии  и СССР. При  этом  интересы  Литвы  по отношению Виленской области
признаются обеими сторонами
     2.   В  случае  территориально-политического  переустройства  областей,
входящих в состав Польского Государства, граница сфер  интересов Германии  и
СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарев, Вислы и Сана.
     Вопрос,  является  ли  в  обоюдных  интересах  желательным   сохранение
независимого Польского государства и каковы будут границы этого государства,
может  быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего  политического
развития.
     Во  всяком случае, оба Правительства будут решать этот вопрос в порядке
дружеского обоюдного согласия..
     3. Касательно  юго-востока  Европы с  советской  стороны подчеркивается
интерес  СССР  к Бессарабии.  С германской  стороны  заявляется о  ее полной
политической незаинтересованности в этих областях.
     4. Этот протокол будет сохраняться обеими сторонами в строгом секрете.
     Москва, 23 августа 1939 года.
     По уполномочию
     За Правительство СССР Правительство Германии
     (Подпись) Молотов
     (Подпись) Риббентроп
     * * *
     СЕКРЕТНЫЙ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ПРОТОКОЛ
     Нижеподписавшиеся  уполномоченные  констатируют  согласие   Германского
Правительства и Правительства СССР в следующем:
     Подписанный  23  августа  1939  г.  секретный  дополнительный  протокол
изменяется  в  п.1  таким  образом,  что  территория литовского  государства
включается  в сферу интересов  СССР, так как  с  другой  стороны  Люблинское
воеводство  и  части  Варшавского воеводства  включаются в  сферу  интересов
Германии... настоящая германо-литовская граница  исправляется таким образом,
что литовская территория, которая лежит к юго-западу от линии,  указанной на
карте, отходит к Германии...
     28 сентября 1939 года.
     Молотов, Риббентроп
     * * *
     СЕКРЕТНЫЙ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ ПРОТОКОЛ
     Нижеподписавшиеся  уполномоченные (те  же бестрепетные парни, Молотов и
Риббентроп.   А   повесили  лишь   одного...   --   П.М.)   при   заключении
советско-германского  договора  о  границе  и   дружбе  констатировали  свое
согласие в следующем:
     Обе стороны не допустят на своих территориях никакой польской агитации,
которая действует на  территорию другой стороны.  Они  ликвидируют  зародыши
подобной агитации на своих территориях  и  будут информировать друг  друга о
целесообразных для этого мероприятиях.
     28 августа 1939 года.

     (Информировало ли немецкое правительство состоящее в трогательной с ним
дружбе  советское  правительство  о  целесообразности  ликвидации  зародышей
агитации  в виде  пленных польских офицеров?  Или советское правительство по
собственной инициативе  соорудило Катынь  в виде  приятного сюрприза  милому
союзнику? Впрочем, и Сталину польские офицеры не были нужны.)

     СЕКРЕТНЫЙ ПРОТОКОЛ
     По  уполномочию  Правительства   Союза   ССР  Председатель   СНК   СССР
В.М.Молотов,  с  одной  стороны,  и  по  уполномочию Правительства  Германии
Германский Посол граф фон-дер Шуленбург, с другой стороны, согласились...
     Согласились  они,  читатель,  10 января 1941 г.  перекроить территории.
Германия  отказалась от притязаний на  часть территории  Литвы, указанную  в
Секретном Дополнительном Протоколе от 28 сентября 1939 года, но  не даром, а
за 7.500.000  золотых долларов.  Выплату  восьмой части этой суммы советская
сторона  произведет  цветными  металлами  в  течение  трех  месяцев  со  дня
подписания  Протокола,  а  остальное  "путем вычета  из  германских платежей
золота, которые германская сторона имеет произвести до 11 февраля 1941 года"
(курсив мой. Устаешь от этого курсива... -- П.М.)
     Значительные услуги сырьем оказывались, стало быть, германской стороне,
ежели семь с половиной миллионов долларов, сумма по тем временам нешуточная,
были лишь малой  долей оплачиваемых услуг и вычиталась  уже в течение месяца
со дня подписания протокола.
     Но и это присказка. Сказка-то дальше.
     И какая... ПРО БЕЛОГО БЫЧКА.
     Как  замечено  выше, сразу по заключении  соглашения жадный, но  весьма
переоцениваемый  в  умственном  отношении  Сталин   накинулся   на  соседей,
возбуждая их --  и не только их -- ненависть и страх. Первой в списке стояла
Финляндия  --  на  нее,  первую,  он  и  напал. Эта  кампания Красную  Армию
выставила  совсем уж в  ничтожном свете и Гитлеру явилась одним из доводов в
пользу вторжения в  СССР, притом скорейшего. Беспомощное топтание русских  в
финских снегах поощряло к молниеносной  войне против гиганта,  так  неуклюже
боровшегося с карликом.
     За Финляндией  календарь приобретений даже  в мягких терминах советской
идеологии имеет вид лихорадочный:
     12   марта   1940  года  --  Подписание  советско-финляндского  мирного
договора.
     7  мая --  Указ  Президиума  Верховного  Совета  СССР  об  установлении
генеральских и адмиральских званий  для высшего командного  состава армии  и
флота.
     15-17 июня -- Свержение  фашистской диктатуры в Литве  и восстановление
советской власти.
     20  июня  -- Свержение фашистской диктатуры в Латвии  и  восстановление
советской власти.
     21 июня --  Свержение  фашистской диктатуры в Эстонии  и восстановление
советской власти.
     Восстановление... Да когда  ж  она там была,  советская власть? Царская
была, а советская?..
     22 июня -- капитуляция Франции перед Германией.
     28 июня -- ...
     Сделаем перерыв. Слово документам.

     ПОСОЛ ШУЛЕНБУРГ -- В МИД ГЕРМАНИИ, 23 июня 1940 .
     Молотов    сделал   мне   сегодня   следующее   заявление.   Разрешение
бессарабского   вопроса  не   терпит  дальнейших  отлагательств.   Советское
правительство... намерено  использовать силу, если Румыния  отвергнет мирное
соглашение.  Советские притязания  распространяются и на Буковину, в которой
проживает украинское население.
     Я сказал  Молотову, что такое решение советского правительства является
для меня неожиданным...
     Я боюсь, что внешенеполитические трудности Румынии, которая в настоящее
время  снабжает  нас  значительным  количеством  важнейшего  для  военной  и
гражданской промышленности сырья, серьезно затронут германские интересы.
     * * *
     ПОСОЛ ШУЛЕНБУРГ -- РИББЕНТРОПУ, 26 июня 1940 г.
     Молотов   вызвал   меня   сегодня   днем   и  заявил,   что   Советское
правительство... решило ограничить свои притязания северной частью  Буковины
с городом Черновицы...
     О   дальнейшем  урегулировании   вопроса  Молотов  высказал   следующие
соображения:  советское  правительство представит свои требования румынскому
посланнику  в  Москве в течение  ближайших нескольких  дней  и ожидает,  что
правительство Германской империи  в то  же время безотлагательно  посоветует
румынскому  правительству в  Бухаресте  (пока  еще  в  Бухаресте.  --  П.М.)
подчиниться  советским  требованиям,  так  как  в  противном  случае   война
неизбежна...
     * * *
     ПОСОЛ ШУЛЕНБУРГ -- В МИД ГЕРМАНИИ, 27 июня 1940 г.
     Молотов  только что сообщил мне  по телефону,  что он вызвал румынского
посла к  10  часам вечера  26  июня, сообщил  ему  о  советских  требованиях
передать  Бессарабию и Северную Буковину  и потребовал ответа  от румынского
правительства не позднее завтрашнего дня, т.е. 27 июня (sic!).
     * * *
     РИББЕНТРОП -- СОВЕТНИКУ ШМИДТУ, 27 июня 1940 г.
     Нижеследующая  инструкция  должна  быть  немедленно  передана  открытым
текстом (! - П.М.) по телефону в Бухарест посланнику Фабрициусу:
     "Вам  предписывается немедленно  посетить  Министра  иностранных дел  и
сообщить ему следующее:
     Советское правительство информировало нас о  том,  что  оно  требует  у
румынского правительства передачи СССР Бессарабии и северной части Буковины.
Во  избежание  войны  между  Румынией  и  Советским  Союзом  мы  можем  лишь
посоветовать   румынскому   правительству  уступить  требованиям  советского
правительства..."
     Франция  повержена,  но  Англия продемонстрировала  решимость бороться.
Руки Гитлера все еще связаны.
     Как  по-вашему,  читатель, кто нарывается?  И  сколько скрытой угрозы в
инструкции Риббентропа советнику Шмидту?
     28 июня 1940  года  -- Возвращение  (! --  П.М.) Румынией Бессарабии  и
Северной Буковины Советскому Союзу.
     Вот  по  какому  поводу состоялась  "крупная  командно-штабная  полевая
поездка штаба КОВО со средствами связи" в район Тернополя и  Львова. Вот что
означали эти маневры на северных границах Буковины. Еще одно запланированное
случайное совпадение.
     И сразу воздушный десант на границу Румынии.
     И -- урррра! Мы повернули врага лицом к себе!
     22-го июля Гитлер потребовал, а уже 27-го июля  получил первый набросок
плана превентивной войны против СССР. 31-го фюрер сообщил о своих намерениях
ближайшему окружению. Впоследствие план будет назван "Барбаросса".
     ДА ЗДРАВСТВУЕТ МУДРЫЙ ВОЖДЬ И УЧИТЕЛЬ ТОВАРИЩ СТАЛИН!


     Как  и  подобает  канунам,  Жуков  подводит баланс  сил.  Достоверность
советской статистики сомнительна, так что исторически полновесна лишь фраза:
     "Вспоминая, как и что мы, военные, требовали  от промышленности в самые
последние  мирные месяцы,  вижу, что  порой мы  не учитывали  до  конца  все
реальные экономические  возможности  страны. Хотя  со  своей,  так  сказать,
ведомственной точки зрения мы и были правы."
     Это  правда. Промышленность с  подобными задачами справиться не  может,
пока экономика страны не переведена на военные рельсы тотально, под  угрозой
поражения. Это задачи чрезвычайных обстоятельств.
     Но вождь был деспотически уверен, что реальность воле его покорна.
     При  внушительной демонстрации  мощи  вермахта  и  сопоставлении  с нею
собственных  в  Финляндии  жалких  потуг   естественно  было  ждать  большей
сдержанности  во  внешней политике,  утайки, по крайней мере  до поры, своих
аппетитов.
     Этого далеко не произошло.
     В ноябре состоялся визит Молотова в Берлин. Одна из грубейших в истории
дипломатии катастроф советской стороной зачислена была в разряд триумфов.
     Вероятно,  желудок  Гитлера  все  же  переворачивался  (его собственное
выражение)  при  мысли  о  походе  на Восток.  Как  бы  ни  декларировал  он
англичанам свою ненависть к СССР и жидо-большевикам, воевал-то он с Англией.
Воюя, он одновременно все же зондировал ее. Слухи о тяжелом ее положении, об
угнетенности населения  воздушным террором, о не  столь уж невероятной смене
Черчилля более прогермански настроенным кабинетом  не приводили тем не менее
ни к каким переговорам и  не снимали опасений  твердого  британского орешка,
островного плацдарма  для высадки на континент. Глядя  на  карту и сравнивая
размеры Англии и СССР, можно понять его сомнения.
     Почему-то  считается,   что  берлинский  визит  Молотова  был  сплошным
спектаклем, что вторжение  было уже решено  и Гитлер просто  ломал комедию и
усыплял  бдительность  Сталина. Но,  если  судить  по предложениям,  которые
Гитлер сделал, и по контрпредложениям  СССР,  можно прийти  совсем  к  иному
выводу: стороны  не  договорились.  Просто Гитлер,  отличный дипломат, сумел
скрыть разочарование и отлично закруглил встречу.
     Гитлер в  Берлине предложил Сталину уже  не раздел  Европы,  но  раздел
мира, с одним  ограничением: СССР не будет стремиться к экспансии на запад и
юго-запад.  Ему  предлагается  Юг  (Иран,  Индия, не Турция,  нет)  и полная
свобода  договориться с потенциальным союзником по  Оси, Японией,  о разделе
Азии. Несомненно желание Гитлера,  заручившись поддержкой СССР, закрепленной
уже не  двухсторонним  пактом, но  многосторонним  соглашением,  разделаться
сперва  с Великобританией, ликвидировать этот опасный плацдарм,  этот вечный
соблазн для американцев вмешаться в европейские дела.
     И  Гитлер предложил Сталину  вовлечение  в  систему Берлинского  пакта.
Впрочем, "... независимо от результатов этих  переговоров, вся подготовка на
Востоке, о которой уже  были  даны устные указания, должна продолжаться", --
гласила директива  фюрера от 12  ноября 1940 года, в день прибытия советской
делегации в Берлин,  поскольку фюрер вполне обоснованно не многого  ждал  от
переговоров.
     Но действительность превзошла все ожидания.
     Сталин  очевидно  все  еще полагал, что  Гитлер в  восторге  от Пакта и
весьма  им дорожит.  Гитлер воюет  с Великобританией, с  могучим  врагом,  и
британские самолеты бомбят  Берлин. Значит, можно  не церемониться фюрером и
выдвинуть очередные требования, никуда он не денется,  не станет  же воевать
на два фронта.
     Таков был отправной  момент  сталинской  стратегии  и,  соответственно,
дипломатии. Это, впрочем, и дипломатией зваться не может, поскольку язык дан
дипломату,  чтобы   скрывать   свои  мысли.  А  Молотов  стремления  Сталина
разболтал, следуя инструкциям  и не скрыв  от Гитлера даже того,  что это не
его, Молотова,  предварительные  наметки, но  желания самого  Сталина, и что
губами и языком Молотова на самом деле шевелит Сталин.
     И Гитлеру стало ясно что:
     а) СССР в войне  против Англии участвовать не будет, но Германии желает
успеха;
     б) СССР не против раздела наследства Англии и,  так сказать, благодарен
за выход к Индийскому океану в районе Персидского залива;
     в) но СССР желает также контроля над Шпицбергеном (железная руда!), над
черноморскими проливами и требует(!?) убрать германские войска из Болгарии и
Румынии (нефть!).
     Если  это  не апофеоз имперской дури, то читателю  придется, по крайней
мере,  долго  шарить  в памяти в  поисках  аналогичной  глупости  в  истории
дипломатии.  Предложение  вступить в  союз  со странами Оси  было,  конечно,
попыткой похоронить  СССР  его  же  руками.  Но  разве не существовало иного
способа дипломатической реакции, как сразу объявить все свои притязания?
     Писателю не подобает впадать в менторский тон,  и западные авторы легко
его избегают. Нам же, измученным цензурой, видно на роду написано впадать  в
полемику,  греша  против  стиля.  Краткое  это  покаяние  призвано  смягчить
следующее поучение:
     История  должна  быть ясна.  Ее недопустимо скрывать за  наукообразными
фразами.  Урок  ее  в  том,  что  задолго  до 22 июня 1941  года агрессивное
сталинское  государство  уже  вело  дипломатическую  войну,   подкрепляя  ее
угрозами  и   подбирая  стратегически   важные  крохи   со   стола  воюющего
агрессивного  гитлеровского  государства.  Сокрытие  или  сглаживание  этого
фразами о  миролюбии перекладывает  ответственность с  вождей  на  страны  и
народы, словно законопослушные граждане Германии и  СССР,  будучи призваны в
армию  или  привлечены  к работе на  войну,  обладали  свободой воли и могли
по-своему   направлять   события.    За    отравление   пропагандой    детей
ответственность  несет режим. Герои,  выбравшие путь сопротивления, отмечены
историей{42}, но  историк не смеет забывать  об экзистенциальности жизни, об
ограниченности  пределов  свободы и  ответственности  граждан за собственные
семьи, не то изложение истории превращается в рассмотрение героических судеб
и их мотивов.
     Хоть следующее  заключение  и  выходит  за пределы  темы,  отмечу,  что
советская власть  совершила  роковую ошибку, скрыв сталинскую агрессивность.
Будь секретные приложения к пакту опубликованы сразу  по смерти  Сталина или
при  разоблачении его культа, отношение Запада к СССР, а  с ним  история  ХХ
века  и  вся  картина современного  мира могли выглядеть  куда  стабильнее и
краше.
     Кстати,  именно  на  сокрытии  приложений  воспряли  новые  историки  и
принялись реабилитировать мудрейшего вождя:  он, дескать, не  был простаком,
лишь чуть опоздал упредить  Гитлера. И, чтобы уж совсем убедить, залихватски
назначили дату: 6 июля 1941 года. Конкретность!
     Понятно, что не все планы и разговоры достигают бумаги. Ведь и Гитлер о
подготовке  кампании  на  Востоке дал  сперва  лишь устные  указания.  Но  в
развитие  устного  указания генерировались  и бумаги. Такие предприятия, как
нападение одной огромной армии на другую, -- нет уж, увольте, тут без бумаги
не обойтись  Без  большого  количества  бумаги. Войска должны  быть снабжены
письменными инструкциями, без  которых  перепутают районы  дислоцирования  и
маршруты  движения  и  сотворят  такую  кашу, по  сравнению с  которой  каша
отступления 1941-го года  покажется стихией  порядка.  Отсутствие  ссылок на
документы в  противовес конкретной дате, которую лишь  из документов  добыть
можно,   изобличает   страстное   намерение   новых,   в   частности,   г-на
Резуна-Суворова обелить любимого кремлевского горца.
     В. Резун-Суворов  разбит вдребезги Ю.Финкельштейном и Г.Городецким.  Но
даже это не должно помешать отметить, что в  свое  время  он (в своих целях,
конечно) первым выкрикнул широкой публике, как сенсационную  новость то, что
тогда   было  достоянием   лишь   ученых  --  об   агрессивности  Сталина  и
выжидательном характере его политики: пусть Запад истощится войной, подобной
Первой мировой!
     Уверенность в затяжной окопной войне на Западе стала роковым сталинским
просчетом.
     А ведь молниеносная кампания  летом  1940-го во Франции  последовала за
молниеносной  кампанией  в Польше  летом  1939-го.  Но  Сталин не  следил за
военной  стороной  дела,  он  интересовался  лишь  политической,  точнее  --
географической,  изменением  границ.  Дальше   этого  он  ничего  не  видел.
Непостижима тактическая тупость  вождя, ничего не ухватившего ни из долгих и
терпеливых   пояснений   своих   командармов,   ни  из   завещания   маршала
Тухачевского,  ни даже из урока  кровавой  военной игры на  полях Фландрии и
Франции летом 1940 года.  А уж  как ему старались  втолковать, что авиация и
танки коренным образом меняют характер военных операций...
     Роковой просчет  --  не случайная  оговорка.  СССР  тогда  устоял,  для
Сталина  просчет не  стал роковым.  Но не стал лишь потому, что  стал им для
десятков  миллионов  граждан,  кровью своей выручивших режим Сталина, павший
впоследствии  ввиду  неспособности  обеспечить гражданам  достойную  жизнь в
ординарных условиях.
     Долги приходится оплачивать, раньше или позже.

     * * *
     Итак, если быть великим и мудрым,  даже просто проницательным, то после
падения Франции надо всячески поощрять могучего соседа к  высадке  в Англии.
Подсоблять, держаться скромно и не возбуждать подозрений захватами кусков со
стола. Французский шанс провалился -- но остается британский. Беззастенчивый
властелин, сосредоточивший  в  руках всю  полноту власти,  не  скованный  ни
моралью, ни оппозицией,  в этой обстановке будет помогать смертельному другу
Гитлеру увязнуть  в схватке, в  которой на стороне Англии неизбежно окажется
Америка. А уж тогда!..
     Если же властелин поступает так, что алчность его очевидна, то какой же
он политик?
     "В  карьере  Сталина было мало ошибок, -- еще  в "Ледоколе",  исподволь
готовя   почву  для   последующего  величания,  вещает  г-н   Резун-Суворов,
вынужденный тем не менее признать ошибку своего кумира. -- Одна из немногих,
но  самая  главная --  это захват  Бессарабии в  1940  году. Надо  было  или
захватывать  Бессарабию и тут же идти дальше до  Плоешти, и это означало  бы
крушение Германии; или  ждать, пока Гитлер  не высадится в Британии, и после
этого захватывать  Бессарабию  и  всю Румынию,  и  это  тоже было бы  концом
"тысячелетнего рейха".  Сталин же сделал  один шаг  по направлению  к нефти,
захватив плацдарм для  будущего наступления, и остановился --  выжидая. Этим
он показал свой интерес к румынской нефти и вспугнул Гитлера".
     (Любопытно, что Сталин все же снискал репутацию политика неторопливого.
Несомненно,  оценка  будет  пересмотрена,   как   было  и   с  гениальностью
хладнокровного уголовника, но времени это займет еще немало.)
     Раздраженный  Гитлер был тем  не  менее дипломат что  надо, западный, с
улыбочкой, и  Сталина через Молотова подсек на мормышку.  Неизвестно, какими
талантами  обладал племянник композитора Скрябина,  но  прозорливость  в  их
число не входила. Когда берлинская встреча заканчивалась, Гитлер превосходно
скрыв  разочарование,  проводил  Молотова   до  массивных  дверей  имперской
канцелярии и, учтиво пожимая ему руку, произнес:
     --  Я  считаю  Сталина  выдающейся  исторической  личностью.  Я  и  сам
рассчитываю  войти  в  историю.  Поэтому  естественно,   чтобы   два   таких
политических деятеля, как мы,  встретились. Я прошу  вас, господин  Молотов,
передать  господину Сталину  мои  приветы и предложение  о  такой встрече  в
недалеком будущем.
     С тем и вернулся Молотов в Москву. Этой встречи и ждал Сталин до самого
22 июня, сам ее не предлагая: сардар! восточное величие! как  можно первому!
пусть маленький Гитлер попросит.
     Не  дождался.  Не попросил маленький. 16  декабря,  продолжая улыбаться
советскому посланнику Деканозову, фюрер утвердил план операции "Барбаросса".
     Сталину  об  этом  стало  известно.  К  тому  же  сократился германский
экспорт. Повеяло холодком. Реальность показывала когти.
     Тут и  была созвана  18-я конференция ВКП(б).  Она  длилась с  15 по 20
февраля  и утвердила драконовы дисциплинарные  меры  в промышленности  и  на
транспорте. Была поставлена задача резко увеличить объем  перевозок, а также
резко  (все  резко...)  повысить  темпы индустриализации на  востоке страны.
Объем военного производства  в 1941 году  по сравнению  с 1940-м  должен был
возрасти на 16-18 процентов.
     Это был чистый волюнтаризм.
     А   что   в  мерах  вождя   волюнтаризмом  не  было?   Удушение   НЭПа?
Индустриализация с перевыполнением на бумаге? Голодный ужас коллективизации?
Ликвидация лучших людей? Стратегические авантюры?
     Задачи 18-й конференции были паническими. Истерия, разыгравшаяся вокруг
оборонной  промышленности и  транспорта, свидетельствовала  об  одном:  идет
тотальная  мобилизация   ресурсов   --  организационных,   производственных,
трудовых! страна срочно, сверхсрочно готовится к войне!
     Для  внешнего  мира  Сталин  предпринял плоский  маневр:  удалил из  ЦК
"антигерманцев"  --  Литвинова,  Лихачева,  Ванникова.  Двое последних  были
арестованы. Это  уже были  жертвоприношения. Лихачев --  это тот легендарный
Иван Алексеевич  Лихачев, директор ЗИЛа, именем которого завод и назван  был
впоследствии,  а  Ванников тот Борис Львович Ванников, нарком вооружения  до
войны, нарком  боеприпасов  в войну,  трижды  Герой  Труда,  отец  советских
атомной и водородной бомб.  Из обоих, конечно, выбили нужные признания --  и
обоих  швырнули обратно  в  их  рабочие  кабинеты,  к  письменным  столам  и
телефонам  сразу  после  начала войны  и безо  всяких объяснений: очень были
нужны.
     Конечно, репрессированы и Лихачев и Ванников были не как  антигерманцы,
на хозяйственных постах их симпатии или антипатии ни на что не влияли, а как
противники диктуемых сроков готовности к войне. Сталин требовал готовности к
зиме 42-го года, а Ванников и Лихачев отстаивали зиму 43-го.
     Они не были правы. Гитлер не ждал. Якир в выступлении перед бойцами  на
Киевских маневрах  сказал:  "Выиграть  два-три года...". Но  и промышленники
знали дело и исходили из реальности. Просто теперь  этих лет уже не было. Их
расстреляли, эти годы, вместе с теми, кто их выигрывал.
     В  стране  не  оставалось  мыслящих  администраторов.  Те,  кто  выжил,
норовили улизнуть из аппарата. Именно так ушел Цезарь Куников,  будущий отец
советских  десантников,  из  аппарата  Наркоммаша,  начальником технического
управления которого  был  в  1937-м. Потом  Наркоммаш  разделили  на три  --
наркоматы  судостроения,  среднего  и  тяжелого  машиностроения.  Руководить
техникой  такого  левиафана?  при  толчее  на   иерархической   лестнице   и
волюнтаризме вождя?
     Куников учуял предстоящее опустошение  и ушел, как затерялся, -- сперва
в науку, на пустом  месте организовал ВНИИНМАШ, потом и вовсе в  прессу, где
стал  главным редактором  двух  центральных  изданий.  Двумя он  заслонился,
насколько возможно для личности его калибра. Но грянул гром войны,  и нарком
боеприпасов Горемыкин вспомнил  о Куникове и  потребовал себе в заместители.
Хороша должность  -- зам. наркома боеприпасов во время войны. "Какой из меня
нарком  боеприпасов?  Я же пороха  не нюхал!" - сказал  Цезарь. Формула была
найдена. Куников отбился, уйдя на фронт,  где и погиб -- не прежде, впрочем,
чем стал знаменит{43}. Еще бы, человек государственного замеса, что для него
война?   Всего   лишь   опасная  работа,   где  надо  обеспечить  снабжение,
коммуникации, все предусмотреть и наносить  противнику  ночные удары,  теряя
своих людей лишь в результате слепых попаданий.
     Словом, состав ЦК после 18-й конференции изменился не из-за скептицизма
его членов по поводу  германо-советских  перспектив, а по поводу возможности
выполнения огромных задач в отведенные для этого сроки.
     Тогда же  решилась  судьба  авиаторов,  фанатиков  неба  и  противников
ускоренной подготовки  пилотов. (И  судьба  самих  пилотов  тоже.)  Наверно,
генерал-лейтенантам  Арженухину, Героям Союза Рычагову, Птухину, Проскурову,
Пумпуру, Смушкевичу (дважды Герою  до войны!)  невдомек было, что они  могут
лишиться голов за то, что не  желают выпускать из летных школ цыплят, мишени
для коршунов Люфтваффе. А  Сталину недосуг было учить  генералов морали. Ему
противостояли  настоящие   люди,  это   он  понимал.   Потому  и  ненавидел.
Переучивать их  на свой лад у него не было ни времени, ни шансов. Проще было
убить{44}.


     Агрессивность Сталина не была секретом для мирового сообщества.
     Отвечая оппозиции на пристрастные вопросы о  причине слишком медленного
хода  переговоров с СССР накануне  событий  рокового  1939  года,  Чемберлен
сказал:
     "Мы  не собираемся  покупать мир ценой таких  уступок, которые  ведут к
дальнейшим требованиям".
     Заметьте  эти  слова, читатель.  Это  - горькое  признание в просчете с
Мюнхеном: мерзавец Гитлер  попросту обманул джентльмена Чемберлена и не стал
придерживаться   данного  слова   о   Судетской   проблеме   как   последнем
территориальном притязании Германии. Это также предвидение  -- скорее,  даже
знание  -- территориальных притязаний СССР.  Финляндия, Прибалтика, Румыния,
Турция  трепетали  какого  угодно  соглашения  между СССР и  любым  западным
партнером, так  как подозревали, что  соглашение это будет достигнуто  за их
счет. По поводу чего Чемберлен сдержанно пояснил парламенту: "...заручившись
сотрудничеством одной страны,  необходимо  в то же  время не отталкивать  от
себя  и  другие  страны.   Поэтому  в  деле  заключения  соглашения  с  СССР
встречаются некоторые трудности".
     Ознакомление с секретными  протоколами к гитлеровско-сталинскому  пакту
(так его надо именовать, раз и навсегда отделив от него русский и германский
народы)  проясняет, с трудностями какого  именно рода встретилось британское
правительство в переговорах с СССР. От Англии ждали подобных протоколов в ее
сфере влияния. Между  тем,  британское отношение к  подобным делам  выражено
было еще  в  канун Первой мировой войны  тогдашним министром иностранных дел
империи сэром  Эдвардом Греем, и оно  не  изменилось, насколько известно, по
сей  день:  "... Великобритания  сочла  бы для себя вечным позором участие в
подобной сделке". (Это высказывание  приведено в "Истории дипломатии", т. 3,
изданной в 1945 году. Цитирование в сталинское время без комментариев такого
политического максима выглядит подвигом со стороны авторов книги и объясняет
практически полное уничтожение тиража в типографском складе. Такое случалось
в  советское  время. Спохватывались уже после выхода первого завода книги, и
остальное пускали под нож.)
     Но  страны  как люди.  Не  все придерживаются  строгих  моральных норм.
Сталинский СССР подобные сделки позором для себя не считал. 3-й том "Истории
дипломатии",  изданный сразу после победы, никаких возражений  Чемберлену по
поводу  некоторых  трудностей  соглашения   с  СССР  не   приводит.  Оплеуха
проглочена была молча{45}.

     Еще при сборе материалов  для книги о Куникове, я нехотя стал понимать,
что СССР лихорадочно  готовился к войне. Это важный момент, и свидетельствую
я  о  нем, как  современник:  нехотя! Сознание  наше  так  было травмировано
вероломным нападением фашистской Германии, что мы не желали  расставаться  с
мотивом  обороны. Мы перестрадали войну  со взрослыми, разделив  их и понеся
свои потери. Наша  позиция  была психологически удобна:  жаль немцев,  они в
руинах, как и мы, но они сами виноваты, это их Гитлер вероломно начал.
     Их Гитлер.  И его начало. Вот все,  что  остается  нам теперь. Остается
упрек тем,  кто не дошел до урн или бросил бюллетень не в ту, в  какую надо.
(Да разве знаешь, в какую надо...) Где уж говорить о вере и ломке  ее, когда
речь  идет  о  преступниках  у  власти...  Оба ждали момента,  чтобы ударить
исподтишка, и Сталин был не  лучше Гитлера. Он  не успевал наверстать время,
упущенное расправой с командармами. Как минимум три года он занят был одним:
ликвидацией  неугодных в  самом  широком  масштабе. Где  там  было  думать о
военной стратегии и тактике... (Интересно, учитывают ли историки этот фактор
-- фактор  времени,  потраченного  правителем на укрепление  личной власти в
ущерб государственной безопасности?) Теперь он спешил и надеялся успеть. Нам
это  делалось  ясно  по крохам  --  от людей,  занимавших  заметные посты  в
предвоенное время, от старших коллег, из  публикаций, проскочивших  цензуру,
вроде известных тогда лишь в отрывках воспоминаний Б.Л.Ванникова.
     Об  идеологической  подготовке  ясное представление  дает стихотворение
"Однополчане",  принадлежащее  К.Симонову, одному из наиболее  идеологически
чутких писателей своего времени: "Пустой консервною жестянкой воды для друга
зачерпнем и запасной его портянкой больную ногу обернем. Под Кенигсбергом на
рассвете  (именно  так!  --  П.М.)  мы будем ранены вдвоем, отбудем  месяц в
лазарете, и выживем, и в бой пойдем".
     Если стихотворение это кому-то не покажется странным, пусть приглядится
к дате: 1938-й!
     Но идеология --  это намерение. А реальность?  Как быть  с утверждением
хозяйственников, что СССР мог  быть  готов  к войне в лучшем случае не ранее
зимы 1943 года?
     А кто и когда  начинал войну, будучи к ней вполне готов? Не было такого
в истории. И Гитлер к войне готов не  был. Это не  помешало ему начать. Чего
же требовать от Сталина?
     Новоявленный просветитель  г-н  Резун-Суворов, задним  числом  проясняя
прошлое  для  доверчивой  публики  сказками  о  превентивном  ударе  6  июля
(чуть-чуть  опоздали,   совсем   немного!),  в  раже  откровения  сравнивает
государства с бандитскими шайками, а их глав --  с  главарями. И вот один из
них (Сталин)  задумал  гениальную комбинацию, которая  должна похоронить все
остальные банды: пусть они там, на Западе, довоюются до упаду, а мы их тогда
сзади -- -- ррраз!..
     Майору   разведки  невдомек,  что  гений  и  злодейство  --  "две  вещи
несовместные". Что  цивилизация не сборище государств-шаек. Что  тогда-то  и
шатается мир  и готов пасть,  когда  к  власти  приходят бандиты с  пещерным
мировоззрением,  а  договорные  принципы, заложенные  в основу  цивилизации,
обманываются  этими   террористами   от   политики.  Договоры  с  секретными
приложениями за счет слабых  -- это попрание принципов, на  которых держится
мир. Это игра уголовников в карты на жизни честных граждан, тружеников своих
стран, рабочих, крестьян и интеллигенции.
     Впрочем,   грозный  июнь  1941-го  для  принятия  решения  не  требовал
нарушения морали.  Не предосудительно опережение врага, явно изготовившегося
к  броску. И  можно бы  даже  поверить намерению. В конце концов,  зная, как
часто переносились  сроки  всяческих свершений  и пусков с более  ранних  на
более  поздние (а  если директивно, то и  наоборот), можно  бы предположить,
что,  уверившись  в   серьезности  германских   намерений,  Сталин   готовит
сверх-сверхсрочный превентивный удар.
     Есть бумаги, нет бумаг,  но  где же  удар?  Не успел?  Просчет?  Опять?
Поверх других просчетов и  злодейств, затеянных лишь в интересах собственной
шкуры? И просчет опять за  счет народа? А ведь нигде не просчитывался, всюду
успевал.  Убивал  бестрепетно,  загодя.  Там  успевал,  а  здесь  не  успел?
Единственный раз, когда действительно надо было?
     Все,  довольно  лжи. Надо  было не  просчитаться.  Надо было  учитывать
фактор  времени,  истраченного в  ущерб  безопасности страны  на  укрепление
собственной безопасности. Надо было победить
     Победили,  правда.  Но  какой же ценой! А те,  кто видит будущее России
лишь цареподобной сатрапией, продолжают восхвалять мудрость уголовника-вождя
и гадать о том, что было бы, если бы...
     Мы не знаем, что было бы. Мы знаем -- что было. Жуков, хоть и предлагал
упреждающий удар, в конце жизни сказал, что было бы еще  хуже. Год спустя, в
разгар войны, попытка опережения изготовившегося к наступлению вермахта была
осуществлена под Харьковом, где Сталин пожелал  исправить ошибку  1941 года,
ударить первым, перехватить инициативу в кампании 1942  года. Окончилось это
приводом  немцев на Кавказ и Волгу. И, конечно, ничего  не  было бы общего с
картинкой,  нарисованной  бойким  пером Резуна-Суворова. Уж не говоря о том,
что утерян был бы праведный характер Великой Отечественной, который и стал в
ярости  народной главным фактором победы  поверх  "гениального"  сталинского
руководства и даже поверх подлинно обильной материальной помощи союзников.
     Это теперь можно  сравнивать позиции и находить их симметричными.  Да и
то,  такое право имеем  лишь мы. Потому что напали все же  не мы.  Напали на
нас. Мы, народ, не ведали о намерениях вождей. Нас не то чтобы не спрашивали
-- от нас все  скрывали. В одно прекрасное утро нас бомбили, и это оказалось
для нас шоком, несмотря на предупреждения наших разведчиков, отдавших  жизни
за  эти  сведения. Потом  нас  оккупировали.  Потом стали  убивать -- сперва
комиссаров  и  евреев,  затем  лучших  людей  без  различия,  всех,  кто  не
примирился  с новым порядком и оказывал покровительство жертвам. Когда бы ни
была написана  "Священная война", в  1914-м ли или в  1941-м, она звучала из
глубины наших  душ и сотрясала нас. Она и теперь сжимает горло воспоминанием
о тех, кто, меж двух огней, безвестно отдал свои жизни.
     Если бы -- не было. Было как было. Была война, какой не помнит история.
Великая по размаху мужества и бесчеловечия. Отечественная война.
     Вполне  правдива  версия  подготовки Сталиным похода  на обезглавленную
Европу. Его  подлинное намерение  так прозрачно  в территориальном рвачестве
1939-1940  г.г.  В 1940-м это намерение могло быть  осуществлено, момент был
уникален. Голландия, Бельгия, Франция повергнуты и  представляют беззащитные
мишени.  Убрать  Германию,   которой   они  принадлежат,  --  и  они  станут
принадлежать  любому. Плюс сама Германия. Что остается? Славянские  Балканы?
Италия, Испания, Португалия? Крохи!
     Но Великобритания -- о-о, это иное дело. Это враг упорный и неумолимый.
Империя  проигрывает сражения  и  выигрывает войны.  Она  пока нетронута,  и
гигантский ее военный  потенциал еще и не начал разворачиваться.  Не  только
колоний, но даже метрополии. Нет, надо ждать, если и не разгрома ее, то хотя
бы ослабления такого, при каком выигрыш войны даст  ему, Сталину, позицию, в
которой условия мира продиктует он.
     Мания властности...
     Выбор времени для  удара в  спину всегда был  предметом особой гордости
Сталина. Он не приближался  к  противнику, не убедившись, что у того связаны
руки. И что  вообще он глядит в другую  сторону.  Как  и Гитлер. И перед ним
Сталин  оплошал. Он  так  был  уверен, что Германия провозится  с Англией  и
Францией  года  три-четыре.  Как  в  Первую  мировую.  Насидятся  в  окопах,
наглотаются  газов,  обессилеют, брататься начнут...  Тут  я их,  миляг,  со
своими  мальчиками  и  накрою. Ничего  что  цыплята,  толком  ни  летать, ни
стрелять не научены, зато много их, энтузиасты, зато внезапно...
     А  внезапно напали на него. Необъятный СССР Гитлер счел  более реальной
целью, чем крохотную  островную метрополию.  Но Сталин так  не желал видеть,
что Гитлер со своей подготовкой его опережает, уж  так не желал!.. Ну просто
поубивал бы тех, кто совал ему факты в глаза.
     А те, кто видел действительное, тормошили его не зря: "Товарищ  Сталин,
вы с Вашими договорами и  верой в них  прозеваете нападение на  Вас ужасного
противника!"
     Кому  он  там  верил...   Но   что  означало  для  него  признать  факт
концентрации  германских  войск  на  советско-германской  границе? Проиграл,
опередили! Значит, либо капитулировать  и отказаться от притязаний в Европе,
либо  идти на войну в открытую. Ни то, ни другое не подходило. Отказаться от
намерений  --  это не  Сталин.  "Иду  на вы" --  это тысячу  раз  не Сталин.
Остается, как и в игре  с командармами, делать вид, будто  не замечаешь, что
тебя не любят, а тем временем лихорадочно и абсолютно тайно готовить удар.
     Когда  говорят о неожиданности, кричать хочется. Не было неожиданности!
Дети -- знали.
     Мои дядья не читали классиков марксизма и не  имели возможности слушать
все  выступления вождя, открытые и  закрытые. Они  верили  мирным заверениям
правительств. Хотели им  верить.  А мы, аэропланами  бегая в  своем  детском
саду, пели: "Внимание, внимание, на нас  идет Германия! Она нам нипочем,  по
морде кирпичом!" Взрослые  дядья едва не побили меня, малыша,  когда вечером
21 июня 1941 года на большом семейном торжестве я  в детском неведении своем
твердил  --  им  всем  вопреки  --  что война  на  носу. "Сопляк, ты-то  что
понимаешь?"  Они  знали,  что есть война.  Дети  не  понимали, не  опасались
накликать и твердили то,  что видели: война катила к границам, приближалась,
висела в воздухе.
     Потом я прочел у Клаузевица:
     "Мне много  приходилось  заниматься историями войн, и во все времена  я
видел одно: современники относили войну в неопределенное будущее,  тогда как
она уже стояла у порога их стран".
     Дядья ссылались на "Заявление ТАСС": "Это Сталин сказал!"
     А король был гол. Он не успевал.
     Он ведь  и  Бессарабию захватил по  инерции,  уже  в фазе победоносного
окончания немцами кампании 40-го года. Захват  спланирован был  по сценарию,
а,  когда  сценарий  изменился,  он  не  поверил  случившемуся  и  не  успел
затормозить: так быстро? а где же окопная война?
     Наверно, потом  он  сокрушался  про  себя:  очень не по Маккиавелли, не
удар, а пощечина, только разъярит врага...
     Так и вышло, враг разъярился. Но вождь баюкал себя: не решится Германия
воевать  на два фронта! Он затвердил это, и  одного этого было ему довольно.
Жалкий  пример  стереотипного мышления.  Это  --  гений?  Он к  тому  же был
убежден, что слишком велик, чтобы Гитлер начал  войну, не переговорив с ним.
Ходили слухи...  Но  шли-то из Берлина. Слухи о "мирной капитуляции" Сталина
как последнем его козыре в игре. Будто он готов  отдать под контроль Гитлеру
разработку сырья и военную промышленность. "Это маловероятно и документально
не подтверждено, -- пишут в своей книге Рапопорт и Геллер, -- но как же надо
было себя вести, чтобы возникли такие унизительные слухи..."
     Унижение  было  на всю катушку. Сталин шел  на него и, кто  знает, быть
может,  поэтому  полагал,  что  владеет  ситуацией.  Что  Гитлера  унижением
перехитрит, направит на  запад  и  ударит сзади. Его паническое  поведение в
первые дни было типичной  реакцией разочарования.  Он  уже считал, что обвел
врага, -- и вдруг...
     Вл.   Карпов   недоумевает:   гигантские  запасы  оружия,   горючего  и
боеприпасов на западных  границах  достались немцам целенькими. Почему их не
уничтожили?  Другие писатели в  наличии этих  складов так  близко к границам
усматривают  чуть  ли не  прямое доказательство, что поход  на Германию  был
назначен на июль.
     Запасы, между тем,  копились  не первый год и далеко еще не были готовы
для завоевания Европы. Когда Первый Украинский  фронт уже воевал в Карпатах,
базовые   склады  горюче-смазочных   материалов  все  еще   располагались  в
Святошино, под  Киевом.  Машины гоняли  на  таком вот  плече,  но, наученные
войной,  переводить склады  поближе  к  линии фронта не  спешили. Таков  был
страшный урок 41-го года.  А  к июню 41-го таких уроков еще не проходили, ни
бомбежек не боялись,  ни нападения не ждали,  готовили оное сами, исподволь,
на большую  войну,  до Гибралтара. Это сколько же всего надо было наготовить
на всю Европу при таком-то плачевном состоянии транспорта, аварийности его и
напряженки  в  перевозках  такой,  что  на  Политбюро  это   было  предметом
постоянного обсуждения, а  на 18-й партконференции  стало в  центр  повестки
дня. Так что, как ни много завезено было, куда больше оставалось завезти. Да
и от Киева до Карпат ближе, чем от Минска до Берлина, а шагать предстоит еще
дальше, до братской  Испании, где Гренадская  волость и куда еще так недавно
шла всякая помощь. Между тем, в последний подготовительный  период транспорт
- и железные дороги в том числе - всегда занят переброской войск.
     Вот какова была ситуация со складами. Тот, кто желает  спекулировать на
готовности,  может  объявить  их  готовыми,  это  дело  личной  порядочности
историка.
     На деле склады лишь комплектовались.
     Почему их не уничтожили?  Да потому что это означало  конец всем планам
завоевания  Европы.  Сталин  на  уничтожение складов  не  пошел  бы даже под
угрозой  того,  что  случилось.  Склады  на  большую войну за  месяц-два  не
развернешь, это работа на годы. Планируешь войну в 42-м -- склады закладывай
в 40-м. Уничтожаешь  склады -- войну  откладываешь  на годы. Такова  инерция
большого  размаха.  Ловить удобный  месяц  или  даже  неделю  для  начала  и
откладывать на годы -- это ведь и впрямь  нелепость. Вот и  не  было приказа
уничтожить  магазины,  даже  на  непредвиденный  случай  не  было.  Не  было
предвидения, не предвидел Сталин, он один. Уничтожив цвет советской нации...
Даже   при   нем   некоторое  время,  недолгое,  увы,   существовала   такая
интернациональная  общность, как ни странно  это  звучит. Уничтожив цвет ее,
Сталин навлек на страну чудовищную беду.
     Многие удивляются: как он мог? такой умный!
     Такой  ли? Мы  склонны переоценивать способности  людей,  которые  нами
правят.  Особенно деспотов.  Был  ли  он умен во всем одинаково? или  все же
главным образом в том, что и  впрямь было его сильной стороной -- в интригах
удержания власти?
     Посудите сами.
     Поскольку государственную безопасность Сталин понимал как  безопасность
его   жизни  и  власти,  уничтожение  любой  другой   жизни   и  даже  целых
государственных институтов не считалось угрозой безопасности.
     Но с людьми вместе уничтожались доктрины.
     С Тухачевским уничтожена была  стратегическая доктрина,  гласившая, что
главной   военной  опасностью   для  СССР   является  нацистская   Германия.
Заместитель  наркома  обороны маршал Тухачевский  прочел  "Майн  кампф" куда
проницательнее гениального вождя.
     С Якиром уничтожена была ведущая начало от А.Свечина{46} стратегическая
доктрина активной обороны, применение которой сулило  вторгшемуся противнику
вязкое сражение на неглубоком и заранее подготовленном предполье, насыщенном
к тому же партизанами.  Затем по истощенному врагу наносился отсекающий удар
с  широким применением подвижных  соединений в соответствии с  разработанной
лучшими умами РККА тактикой  глубокого боя. Эта тактика постоянно,  упорно и
тщательно   совершенствовалась   в  соображениях  военного   товарищества  и
бережного отношения к человеческой жизни. Это была та война малой кровью  на
чужой территории,  тайной  которой владели  убитые командармы и которой  так
никогда и не суждено было состояться.
     С  Берзиным  и Артузовым  уничтожена  была доктрина  веры  в  бесценную
резидентуру,  созданную гениями разведки  совместно с фанатическими адептами
интернационализма  и последовательными  противниками нацизма. Сталин выполол
эту  агентуру.  Стратегически проиграв по  всем направлениям, ослабив страну
беззащитным  предпольем западных областей  Украины и  Белоруссии,  Сталин не
внял и предупреждениям.

     Надо же исхитриться, чтобы  создать строй,  при котором государственная
безопасность и  безопасность  главы государства противоречат друг другу.  Но
тогда один из двух факторов надо немедленно устранить!
     Смертные  приговоры  не  присущи русской  литературной традиции. Она --
жить  ей   вечно  --  милостью  к  падшим  полна.  Автор,  выученик  русской
литературной  традиции, отнюдь  не  чувствует себя  уютно,  вынося  смертный
приговор -- хотя бы и задним числом, хотя  бы и тому, кто повинен в десятках
миллионов смертей,  а сам почил  в постели  под присмотром и  опекой  лучших
врачей.  Но  трагизм истории СССР  так  ни  с  чем  не  сравним,  сталинское
правление  так вопиюще, что  приличнее  расстаться с  репутацией,  нежели  с
отказом от  внятного осуждения того, кто  перекосил мукой страдания лик всей
Земли. Прошлого не изменить, как бы ни хотелось.  Но  глупо не извлечь урока
из истории  лишь  потому, что мы  затвердили красивый сарказм  "главный урок
истории -- что  она  ничему не  учит".  Формула  удобна, но  ложна.  Радивых
учеников история  учит.  (Если  только  они не обнаруживают,  что  хватились
чересчур  поздно.)  Обстоятельства кончины Сталина  вызывают  сомнение в той
скорби, которую так старательно изображали его соратники, "тонкошеии вожди",
их-то история  чему-то все же научила. И в  их интерпретации формула истории
вероятнее  всего звучит так: "Посеявший  смерть не пожнет жизнь." Пускаясь в
беззакония, властелин  и  себя объявляет вне закона.  Едва его безразличие к
жизни и смерти граждан в видах собственного благополучия  делается доказано,
он подлежит устранению без промедления.  И лишь в стране неблагополучной,  в
стране больной не найдется гражданина для своевременного акта.
     Но  своевременно  или  нет,  акт  воспоследует.  И  в этом  несомненная
разгадка поздней, но все еще своевременной смерти Сталина.

     * * *
     Итак, отвергнув прежние  доктрины, вождь  руководствоваться стал своей:
Германия не осмелиться воевать на два фронта. На волне этой  жалкой мыслишки
и ярастного нежелания видеть реальность, как она есть, вождь не заметил даже
того,  что  в  1941 году Германия  войны  на два фронта  и не вела. Так  что
ответственность за эту слепоту целиком падает на него и клику окружавших его
ничтожных и во всем послушных царедворцев.
     А партия -- это же нелепость. Миллионы  покорных членов. Что они могли?
Только умирать, где прикажут. Как и весь народ.
     Вождь   выкладывался,   демонстрируя   перед   Гитлером    простодушие:
попустительствовал    разведполетам    германской    авиации,    игнорировал
предупреждения  из  самых   разных  источников,   инспирировал  унизительное
опровержение ТАСС. И запретил малейшее движение у границ. Эта его реакция на
гитлеровские приготовления воистину была апофеозом глупости. Демонстративная
беспечность лишь усиливала подозрительность Гитлера:  "Доверчивый Сталин! Да
на   какого   глупца   рассчитана  такая   личина???"   И   впрямь,   эталон
подозрительности,  маньяк,  уничтоживший  собственных полководцев,  доверяет
фюреру! Не смешно ли?
     Больно думать о том, как смеялся Гитлер к исходу дня 22 июня 1941 года,
узнав о расстрелянных на  аэродромах советских самолетах и  взятых  в плен в
исподнем командирах, о захваченных целехонькими мостах и переправах.
     При всей слабости, к какой Красной  Армии  была низведена  к июню  1941
года, речь идет  не о  сложных маневрах. Армия  на  границе, на страже своих
рубежей. Только и  нужно, что  из гарнизонного положения вывести  ее на  эти
рубежи.  Предупредить  о  возможном  нападении, отдать приказ о готовности к
отпору -- и дело вовсе не так радостно складывалось бы для вермахта.
     Рапопорт и Геллер считают: главное упущение было в том, что Тимошенко и
Жуков  не настояли на объявлении мобилизации:  "Это  не поздно было  сделать
даже в начале июня. Такая мера безусловно расстроила бы планы немцев и могла
вообще предотвратить нападение."
     Не думаю,  что нападение  могло быть предотвращено чем бы  то ни  было.
Рапопорт  и  Геллер  в  книге, написанной в  1977  году,  все  еще  мыслят в
категориях привычного нам оборончества. Но Гитлер-то знал о замыслах Сталина
и понимал, что время работает против  него  и  иного  пути, кроме сокрушения
сталинского СССР, у него нет. Притом срочно, пока  англосаксы  не высадились
на континент.  Нападение  на  СССР  было  оперативной  необходимостью,  лишь
гениальный Сталин  мог этого  не понимать в тупой  уверенности, что  Гитлеру
никогда не догадаться о его намерениях.
     Но  авторы  правы  в  другом: одна лишь моральная  готовность  армии  к
нападению агрессора сделала бы невозможным бравурное шествие немцев по полям
Белоруссии и Украины.
     Сталин  не  разбудил свою армию для отпора врагу. Даже больше: он велел
ей спать.


     Итак, если  целью,  поставленной 18-й конференцией, была наступательная
боеготовность  к зиме  1942-го (или 1943-го), многое  делается  ясно. Прежде
всего ожесточенная  реакция деловых  людей:  ведь  готовность  к войне они с
вождем понимали по-разному. И он ни  за что на  свете не стал бы  разъяснять
им,  что  его  боеготовность  вовсе  не  значит  "малой  кровью  и на  чужой
территории", а значит "как угодно и любой ценой".
     Они  этого не знали и лживый лозунг принимали  всерьез. Лучшие  из  них
были  из поколения  идеалистов, посвятивших  жизнь социальному  эсперименту,
даже если понимали происходящее куда  яснее, чем  желал их вождь: "Во  главе
демон, но  эксперимент свят и  цели  чисты." И ужаснулись,  поняв, что после
окончившегося   кошмара   Гражданской   войны  насилие   над   крестьянством
предпринято не ради выволакивания его из тьмы, но, напротив, для закрепления
над ним этой тьмы навечно. Они не хотели понимать,  глазам верить не желали,
что  у власти встала  посредственность, для  которой  власть  не  инструмент
истории,  а  просто  --  власть,  власть!  И  что  настало  время  таких  же
посредственностей,  на   все  готовых  ради  удержания  власти  как  способа
существования.
     Не понять  этого -- значит, ничего не понять  в  советской  истории. Не
понять растерянности, в какой встретили расправу  над собой  тысячи честных,
не сомневавшихся людей.  Или  лишь начавших сомневаться. (Тех, кто  уже  так
сомневался, что ждал лишь случая, чтобы  вырвать кормило  из рук дорвавшейся
до него клики, уничтожили первыми, и вождей не осталось.) Не понять этого --
значит, не понять светлой  сущности  этих людей  и  их глуповатого,  с нашей
сегодняшней точки зрения, идеализма.
     Смейся же над ними, сегодняшний обыватель!  Что ж ты  не смеешься? Ведь
это твой  отец и дядя, а твоих предков брат и  сын, свалены гнить в братском
рву в результате великого вождя неготовности, а их несогласия  с тем, что он
понимал  как готовность. По ним готовность --  это лишь в последнюю  очередь
песня "Если завтра война..."
     Готовность --  это  вопрос  времени.  Это тренировка  солдат.  Обучение
командиров. Концентрация  ресурсов.  И, конечно же, знание  деловыми  людьми
характера  вождя, который, назначая сроки, спрашивал о готовности не в срок,
а ранее. Пятилетка -- за 4 года и 3 месяца. Любое строительство -- досрочно.
А уж подготовка к войне!..
     И такие люди уже убиты,  что  уцелевшие знают  четко: расплачиваться за
неготовность они будут жизнями. И жизнями семей тоже.

     * * *
     Перед самым  назначением  на  должность  начальника  Генштаба  Жуков на
разборе уже  упомянутой  штабной  игры,  где,  руководя  действиями "синих",
разгромил  "красных",  коснулся  строительства  укрепрайонов  в  Белоруссии:
слишком  они  близко расположены  к  границе и  имеют  к  тому же невыгодную
оперативную  конфигурацию,  особенно  в районе сувалковского выступа. То  же
соображение  -- строить  дальше от  границы  --  он  высказал  и об УРах  на
Украине.
     Ему  резко ответил Ворошилов: "Укрепрайоны строятся по планам  Главного
военного совета". И --  все. А за этим  как бы: "Ишь, умник, лезет не в свои
сани!"
     И  впрямь,  это  замечание  Жуков  позволил  себе в  санях командующего
округом. А в санях начальника Генштаба вопроса о переносе УРов вглубь уже не
поднимал. Значит, в новом качестве узнал, что УРы строятся не для обороны, а
для наступления, а в этом случае их конфигурация выгодна.
     Иначе не получается. Ведь в декабре командующий КОВО генерал Г.К.Жуков,
подводя  итоги  военной игры, в  которой  выиграл,  выступая  за  агрессоров
"синих",  ставит вопрос  о том, что  одна из причин  поражения обороняющихся
"красных"  --  неоправданно  близкое  расположение  УРов  к  государственной
границе.  Спустя месяц  начальник  Генштаба  генерал Г.К.Жуков этого вопроса
больше не поднимает.
     Здесь  обращает  на  себя  внимание  то,  что,  значит,  и  Жуков   был
"оборонцем".  По  крайней  мере,  до  выдвижения  на   должность  начальника
Генерального штаба. Естественно, тогда он пел со своими бойцами те же песни:
"Нас не тронешь --  и  мы  не  тронем..."  Командующий  КОВО  генерал  армии
Г.К.Жуков,  как  и  все  остальные  командующие  округами,  готовит  СССР  к
оборонительной  войне.  В оборонительной войне  УРы,  конечно,  должны  быть
отодвинуты  от границ, чтобы  после нападения противника дать время  войскам
отступить к ним  и изготовиться к обороне, вот он и  делает свое критическое
замечание.
     Но  начальник  Генштаба генерал  армии Г.К.Жуков  уже не  поет  песен с
войсками и не полагает, что СССР готовится к оборонительной войне. Он знает,
что СССР готовится к войне наступательной. Он фигура такого масштаба, что от
него  нельзя  этого  скрыть, иначе  он  не  сумеет делать свое дело. А  коль
назначение УРов меняется и предназначены они не для изматывания врага, а для
подстраховки  собственных  наступающих  войск   на  случай  контрнаступления
противника,  то, естественно,  располагаться  должны в  зоне стратегического
развертывания.
     Думается, не  сразу  Жукова посвятили в планы. Но 15-20 дней  между его
назначением и  18-й  партконференцией хватило  на  следующий  эпизод.  Жуков
излагает его в рамках канонизированной версии о миролюбивом и  ничего худого
не ожидающем СССР:

     "Имея при себе перечень вопросов, которые собирался изложить, субботним
вечером я поехал  к И.В.Сталину  на  дачу.  Там  были  маршал С.К.Тимошенко,
маршал Г.И.Кулик. Присутствовали некоторые члены Политбюро.
     Поздоровавшись,  И.В.Сталин   спросил,  знаком  ли   я   с  реактивными
минометами ("катюши").
     -- Только слышал о них, но не видел, -- ответил я.
     --  Ну,  тогда...  вам  надо  в  ближайшие дни  поехать  на  полигон  и
посмотреть их стрельбу. А теперь расскажите нам о делах Генерального штаба.
     Коротко повторив то, что уже докладывал наркому,  я сказал,  что  ввиду
сложности военно-политической  обстановки необходимо принять срочные меры  и
вовремя устранить  имеющиеся  недостатки  в  обороне  западных  границ  и  в
вооруженных силах.
     Меня перебил Молотов:
     -- Вы что же, считаете, что нам скоро придется воевать с немцами?
     -- Погоди... -- остановил его Сталин.
     Выслушав доклад, Сталин пригласил всех обедать."

     Эпизод оборван, и  возмущенная реплика  Молотова повисает таким образом
без   завершения.  Это   не   недосмотр  редактора,  в  таком  виде  мемуары
переиздавались не  раз.  Много  лет молотовская  реплика помогала обманывать
советских  граждан.   Между  тем  объяснена  она  может  быть  элементарными
человеческими  отношениями  --  желанием  поставить  на  место  зарвавшегося
выскочку, хотя бы дать ему почувствовать,  что политическая обстановка не по
его  ведомству. А,  может, и неведением того, как много успел открыть хозяин
новому выдвиженцу. Не исключаю,  что и сам  Молотов в то время не все знал о
намерениях  Сталина:  как-никак  ему играть перед  Гитлером, пусть же играет
естественно. Не исключаю даже того, что Жуков уже знал, а Молотов нет. Вождь
был восточный человек и в высшей степени  руководствовался максимами типа не
говори другу того, чего не желаешь открыть врагу.
     Так  или иначе,  на  версию  миролюбия  эпизод  сработал  замечательно.
Молотов, возмущение, воевать с немцами, да вы что!..  -- Отлично. Мастерская
работа.
     Но  маршал  Жуков  --  не маршал  Брежнев. Его заслуги  неоспоримы. Ему
придумывать  незачем.  Цензура  запретила ему  высказать  правду,  но  можно
намекнуть. И за возмущенной  репликой  Молотова идет странное и  не  имеющее
продолжения сталинское "Погоди..."
     Осмелюсь предположить, что "Воспоминания" рассчитаны  были не только на
"весь-в-едином-порыве-советский-народ".  Они  рассчитаны были и  на своих. А
свои-то  знали.  Немногие, но и в их глазах маршал лгуном выглядеть никак не
желал, не нужно ему это было.  Да и не в его интересах было правду  прятать.
Он  прятал,  поскольку  велели.  Но  для  своих...  И  свои,  думаю,  поняли
многозначительное   и  не   имевшее   продолжения   сталинское   "Погоди..."
Догадываюсь, и за это пришлось сражаться  с цензурой -- да и Молотов был еще
ого-го как жив!  --  за сохранение хотя  бы  этого  не  имевшего продолжения
"Погоди..." с некоторой надеждой, что хоть  потомки постараются расшифровать
многоточие...
     Во  время  написания  жуковских мемуаров проблема УРов  заострена  была
опубликованной и  сразу  проклятой властями  книгой А.М.Некрича  "1941-й, 22
июня". Жуков,  не называя  Некрича,  тем не менее полемизировал  с  ним и  с
возбужденным  им  мнением  общественности.  Все-таки начальником  Генштаба в
предвоенное время  был он. Неготовность к обороне -- это и ему  в вину могло
быть вменено. И не мог же он тогда  признаться -- да так и не признался,  --
что не к  обороне  готовился,  а к  нападению. В скупых  на  детали мемуарах
вопросу  об УРах он уделил три страницы. В  частности, сообщается о том, что
на укреплении новых границ ежедневно работало 140 тысяч человек.
     Много?  Под  одну  Москву  выгоняли  больше.  А тут -- вся  госграница!
Большого почтения к себе эта цифра не внушает.

     На   XVIII   партконференции  из  состава  ЦК   вывели  таких  гигантов
политического  мышления,  как  Литвинов,  таких  титанов промышленности, как
Лихачев  и  Ванников,  а  ввели  военных  -- Тюленева,  Кирпоноса,  Юмашева,
Трибуца, Октябрьского и Жукова.
     Был ли Жуков  военным  мыслителем?  Новых доктрин  он не  создал. Но  в
масштабах сталинского ЦК, наверно, был.

     * * *
     Жуков  в  Главе 9 ("Накануне  Великой  отечественной войны") резюмирует
состояние Красной Армии по  родам войск. Резюме выглядит убедительно  прежде
всего в  силу  того, что  в деле конструирования  и  производства вооружения
тексты подтверждены историей.
     Но есть у Жукова и забавные места:
     "Наркомом   вооружения    был   Д.Ф.Устинов,    наркомом    боеприпасов
Б.Л.Ванников,  главными  конструкторами  артиллерийских систем  --  генералы
И.И.Иванов  и  В.Г.Грабин. Всех  этих людей И.В.Сталин знал хорошо,  часто с
ними встречался и целиком доверял им".
     Доверял, сажал, вытряхивал душу, выпускал...
     Кстати,  Б.Л.Ванников  наркомом  боеприпасов  накануне  войны  не  был.
Наркомом  боеприпасов  он  стал уже  во  время  войны вместо П.Н.Горемыкина.
Арестован  Ванников  был   с  должности  наркома  вооружения.  Но  это  так,
должностная чехарда чистки...
     Возвращаясь к резюме Жукова о состоянии войск,  следует отметить связь.
Для описания состояния связи в словаре есть лишь одно слово -- катастрофа.
     "Радиосеть Генштаба  была обеспечена радиостанциями типа РАТ только  на
39 процентов, а радиостанциями  типа РАФ и заменяющими их 11-АК и  др. -- на
60  процентов, зарядными агрегатами  -- на 45 процентов и т.д.  Приграничный
Западный военный округ располагал радиостанциями  только на 27  процентов...
что из этого получилось в первые дни войны -- известно".
     Вот первая после  усыпления  бдительности (конечно,  не считая чистки и
ликвидации   командарма-1   Уборевича)   причина  драмы  Западного   фронта:
отсутствие радиосвязи. Дефицит  средств  связи -- один  из решающих факторов
неготовности к войне летом 1941-го -- и позднее.
     Есть  и  такая фраза: "В ленинградской  и  московской  зонах  ПВО  было
дислоцировано до 30  радиолокационных станций РУС-2". Ни слова больше о роли
радиолокационных станций нет.
     Из других источников известно, что несколько десятков бомбардировщиков,
брошенных  лично  фюрером  в  сплошную  облачность  бомбить  обнаруженный  с
опозданием  военный  парад  7  ноября  1941  года,  были в  этой  облачности
встречены  --  буквально  иголка  в  стоге  сена.  Что-то,  значит,  все  же
сработало, оставшееся от Тухачевского.

     * * *
     13 апреля 1941 года. Договор о нейтралитете с Японией.
     Выше  приведено описание  встречи Жукова с  министром  иностранных  дел
Японии  Мацуокой.  Сразу после  встречи  Жуков  позвонил  Сталину и  доложил
подробности.  Сталин остался доволен  и сообщил о согласии  Японии подписать
договор.
     Есть  законная гордость в жуковской подаче деталей заключения договора.
Есть  логика  в  визите  Мацуоки в наркомат обороны. Японский  дипломат  был
противником любого  соглашения с СССР.  И  уж,  по крайней  мере,  он  хотел
убедиться, в кадрах ли еще  тот Жуков, который... Многих других в кадрах уже
нет. Так что, если нет и Жукова, с нейтралитетом можно погодить.
     Здесь же,  вероятно,  разгадка  того,  почему командир Жукова,  соавтор
Халхин-Гола,  командовавший Забайкальским фронтом генерал-полковник  Г.Штерн
все еще оставался на свободе. Его арестовали уже после подписания договора и
отъезда японского дипломата...
     Жуков не написал -- возможно, и не знал -- о том,  что кровавая война в
Финляндии произвела  должное  впечатление  на японцев:  готовность на  такие
потери  ради  клочка  земли!..  Также вряд  ли знал Жуков,  какую работу  по
обработке политических  кругов и общественного мнения Японии провел в пользу
договора о нейтралитете Рихард Зорге.
     Удивительная   фигура   --  Рихард  Зорге.  Великий   разведчик  Зорге.
Невозвращенец Зорге. Бездомный, один во всей Вселенной. Вернуться в Германию
-- быть  прощенным  и обласканным: он так  много  знал. Остаться в Японии --
быть преданным. Вернуться в СССР -- быть замученным на Лубянке.
     Он остается в Токио и долбит Москву донесениями о поготовке германского
вторжения. Вотще.  Сообщает точное время. Бесполезно. Сталин  игнорирует то,
чему не может помешать. Он, как и Гитлер, уверен, что в критической ситуации
обстоятельства поддадутся его воле, которую он должным образом напряжет.
     Обстоятельства не поддались.

     "Сопоставляя и анализируя все разговоры, которые  велись И.В.Сталиным в
моем присутствии  в кругу близких ему людей,  я пришел к твердому убеждению:
все его  помыслы и  действия были пронизаны одним желанием -- избежать войны
или оттянуть сроки ее начала (курсив мой. -- П.М.) и уверенностью в том, что
ему это удастся".

     Эта  фраза  позволяет   нам  сохранить  уважение   к  маршалу   Жукову.
Формулировка не противоречит версии наступательной войны, которую готовил на
1942-43 годы начальник Генштаба генерал армии Жуков.



     ...  шла  между  тем  давно  и  с  возраставшей  яростью.  Все  изрядно
перепуталось  в  европейской  идеологической  кухне.  В  начале  20-х  годов
немногие в Европе могли различить противников и союзников.
     Ну, к сороковым-то все стало на свои места...
     Цитирую изданную еще в  шестидесятые во Франции книгу Жака Бержье и Луи
Повеля "Утро магов" ("Миф", 1993):
     "На  Нюрнбергском процессе  полковник  СС  Вольфрам  Сиверс ограничился
формальной  и чисто  рациональной самозащитой.  Перед камерой казни ему дали
возможность вознести какие-то непонятные молитвы. Отдав свой долг неведомому
культу,  Сиверс  хладнокровнейшим  образом  сунул  шею в петлю.  Сиверс  был
генеральным  директором  научного  института  Аненербе,  за  что  и  получил
смертный приговор.
     Научный институт для изучения наследственности Аненербе  был создан как
частная  организация  профессором  Фридрихом  Гильшером.  Гильшер,  духовный
учитель  и отец Сиверса. Профессор  Гильшер никогда не был членом нацистской
партии и  поддерживал отношения  с еврейским  философом Мартином Бубером. Но
глубинные  тезисы   Гильшера  соседствовали   с   "магическими"  положениями
магистров нацизма. Гильшер положил основание Аненербе в 1933 году. Через два
года, в 1935-м, Гиммлер превратил институт в государственное учреждение, и с
этого времени Аненербе  подчинялся Черному Ордену (СС) Объявленная программа
состояла в следующем:
     "Изыскания    в   области    локализации   духа,   деяний,   наследства
индо-германской расы.  Популяризация результатов исследований в  доступной и
интересной  для  широких  масс  народа  форме.  Работы  проводятся с  полным
соблюдением   научных   методов  и  научной  точности"   (Тематический  план
Аненербе).
     Аненербе  действовал  так  успешно, что  в  январе  1939  года  Гиммлер
просто-напросто ввел институт  в  СС, а его руководители вошли в личный штаб
рейхсфюрера. К  этому времени Аненербе располагал 50 научными институтами...
Легко поверить  расчетам,  согласно  которым  Германия  истратила на  работы
системы Аненербе куда больше, чем США на атомную бомбу.
     Изыскания   в  области  сверхъестественного   велись   с  колоссальным,
поражающим  воображение  размахом.  Перечень  "научной"  тематики,  объектов
тщательных и дорогих работ, поражает здравый рассудок: братство Креста-Розы,
символическое значение отказа от арфы в музыке Ульстера, оккультное значение
готических башенок, оккультное же значение шляп-цилиндров Итонского колледжа
в Англии...
     В 1943 году Аненербе собрал для Гитлера на его вилле под Берлином шесть
главнейших  немецких оккультистов (Гитлер, естественно, был седьмым, вернее,
первым в семерке -- это  святое число в  магии.), чтобы  они  своими тайными
способами  открыли  место  заключения  только  что  свергнутого   Муссолини.
Совещания Главного штаба начинались сеансами йогического сосредоточения.
     Во  время войны  Сиверс организовал  в концлагерях ужасающие  опыты над
живыми людьми.
     Когда  на  Нюрнбергском  процессе  перечисляли  преступления  Аненербе,
подсудимый  Сиверс  явно  не  испытывал  чувств,  которые  у  нас  считаются
нормальными, человеческими.  Чуждый не только раскаянию, но хотя бы смущению
или неловкости, он пребывал где-то в ином месте и слышал другие голоса.
     О  духовном   учителе  Вольфрама  Сиверса  --  профессоре  Гильшере  --
неизвестно почти ничего. О нем упоминал Эрнст Юнгер в дневнике, который этот
нацист вел в Париже в годы оккупации. Французский переводчик дневника Юнгера
приводит строки, которые для нашей темы имеют капитальное значение.
     14 октября 1943 года Юнгер писал:
     "Вечерний  визит к Бого  (Юнгер скрывал высокие персонажи под кличками:
Бого --  Гильшер, Книеболо --  Гитлер). В  годы, бедные оригинальными умами,
Бого -- одно из знакомств, над которым я много рассуждал, не находя решения.
Когда-то  я  считал,  что  он  войдет  в  историю  наших дней  как  личность
малоизвестная, хотя  и наделенная исключительно тонким умом. Теперь я думаю,
что  он  займет  более  значительное  место. Многие,  если  не  все  молодые
интеллектуалы,  возмужавшие   после  Великой  войны  1914-1918  г.г.,   были
затронуты его влиянием и  прошли его школу.  Ныне он  подтвердил подозрения,
которые я давно питаю. Он  основал церковь.  Сейчас он уже далеко отошел  от
догматической части и занят литургической".
     Далее Юнгер писал:
     "Я  наблюдаю у Бого  капитальное,  характерное  для  всей  нашей  элиты
изменение.  Он  всей  силой мысли,  сформированной  рационализмом, ринулся в
метафизическое. Такое меня  поразило и у  Шпенглера. Я  помещаю его  явление
среди добрых знаков наших лет. Можно обобщить,  что, если ХIХ век был эпохой
рационализма, то ХХ век --  время  культов.  Таков и  Книеболо,  из-за  чего
либеральные  умы просто  не  в  силах  увидеть  хотя  бы  место,  где  стоит
Книеболо".
     Уж это точно. Встать  на  место  Гитлера  или  даже увидеть  его  и  не
содрогнуться - это не всякому по силам.
     Профессор Гильшер к  следствию привлечен не был. В Нюрнберг  он явился,
чтобы  свидетельствовать  в   пользу  Сиверса.  В  показаниях  он   ушел   в
политические  абстракции  и  абсурдные  рассуждения  о  расах  и первобытных
племенах. Он получил разрешение проводить осужденного к  подножию  виселицы.
Это с ним Сиверс  читал  молитвы  какого-то  культа, о  котором  умолчал  на
процессе. Оба скрылись -- Сиверс в одну тень, Гильшер в другую...
     Полагаю, незачем просить  у читателя прощения за цитаты и пересказ. Это
более захватывающее чтение чем то, что в состоянии предложить я сам со своим
куцым рациональным картезианством.  Да и все мы таковы. И авторы книги "Утро
магов" правы, когда сокрушенно,  не  исключая себя, говорят о  нашем упорном
детерминизме:
     "... нам нравится, нам нужно, мы требуем развития событий по прямой, от
причины   к  соразмерному  с  ней   следствию.   К  сожалению,   детерминизм
исторических   событий   более  сложен.   Вспомните  историю   религий.   Им
понадобились столетия, дабы культ  принял ясную форму.  Ясную? Но в какой из
современных  религий  мало осталось противоречий?  Нацизм же  имел  в  своем
распоряжении  лишь несколько лет. Однако же  -- мы не устанем  повторять  --
успехи нацизма, как культа, как новой цивилизации, превзошли все, когда-либо
бывшее в истории.  Это страшный факт, и мы  ощущаем его особое  значение. Мы
ощущаем его, как удручающе-грозный символ".
     Увы, это не все...
     "Нацизм  определял  наше  время,   как  период,  предшествующий  новому
космическому  циклу.  Произойдут  глубокие   мутации,  вернется  гигант-маг,
осуществится   пересмотр  творения.   Сейчас  на  Земле  сосуществуют  расы,
появившиеся в разные фазы  второй, третьей и четвертой  эпох. Некоторые расы
отмечены  клеймом  вырождения,  а  другие  несут  в  себе  семена  будущего.
Человечество никоим образом не едино, люди созданы в разное время различными
мутациями. Есть и истинная (?? -  не знаю. Не учен. - П.М.) раса, призванная
познать следующий  цикл. Люди этой  расы наделены  психическими рецепторами,
предназначенными  поддерживать равновесие космических сил. Их удел -- эпопея
под водительством высших неизвестных..."
     Ну  что?  Марксизм-то  весь  на  блюдечке: "У  богатых отберем,  бедным
отдадим."  Просто. А  о  нацизме  сказать  несколько  слов  перед  схваткой,
кажется, не мешает...
     "...Следовательно,  истребление  отдельных  рас  никак  нельзя  считать
преступлением  против  человечности, так  как осужденные  расы находятся вне
круга людей!
     Вот почему  некоторые  заседания  на  Нюрнбергском процессе были лишены
содержания --  у судей не получался диалог  с подсудимыми. В зале  трибунала
присутствовало два мира, и между ними не было контакта, словно  бы по земным
законам пытались  судить марсиан.  Судьи прилежно старались вести  себя так,
как если бы они не  спотыкались о  пугающую их реальность. Действительно,  в
какой-то  мере следовало  бросить  покров  на такую  реальность,  чтобы  она
исчезла, как исчезают предметы в руках иллюзиониста.
     В   Нюрнберге   речь  шла  о   том,   чтобы  поддержать   идею   единой
гуманистической картезианской цивилизации, и подсудимых силой втиснули в эту
систему. Мы  не собираемся отрицать  благодеяния Нюрнбергского трибунала. Мы
говорим  только, что там  "погребли фантастическое", и согласны с намерением
не отравлять миллионы душ.  Мы же --  иное. Мы производим наши  раскопки для
любителей.  Они  предупреждены  и  надели  стеклянные  маски   средневековых
алхимиков".
     Насчет масок  не знаю. Равным образом сомневаюсь в первооткрытии Бержье
и  Повеля.  Советские  источники  еще  в  1945  году,  до трибунала,  вполне
хладнокровно и, я бы  сказал,  с профессиональным пониманием социальной сути
дела писали, как еще в  1933 году  "...миллионы  немцев на  митингах слушали
возбуждающие речи гитлеровцев о  восстановлении великой Германии, о том, что
надо вести войну, если хочешь  яркой жизни,  что мир  должен  быть продуктом
войны  (современно звучит, не  правда  ли?  -- П.М.), что  немец  -- человек
высшей расы -- сначала подчинит себе Вселенную, а  затем установит в ней мир
и новый порядок".
     В Германии на годы утвердилась цивилизация, тотально отличная от нашей.
Мы этого  не  могли, да и  сейчас не можем  понять.  Но то, что Нюрнбергский
трибунал  погреб,  раскопано.  Нам остается  лишь с ужасом  ждать  очередных
протуберанцев из  этих идеологических чернобылей. Ведь, в конце  концов,  не
все в этой идеологии  абсурдно.  Выяснение многих положений (если они вообще
познаваемы) --  дело смутного будущего.  Возможно, люди и впрямь генетически
неоднородны  и представляют беженцев разных планет и  даже разных систем. Но
разве истребление муравьями муравьев или осами ос выглядит привлекательно?
     Гитлер не спешил с  пропагандой своей идеологии. Суть ее  он  держал  в
глубокой тайне. Более того, когда миссия Гесса в Англию окончилась провалом,
вину за  это возложили в равной мере как на неустойчивую психику наци  No 2,
так  и  на  мистиков-оккультистов,  влиянию  которых  Гесс  якобы  поддался.
Предстояло  созидать мир, в генофонд которого определили белокурых. А прочим
запретить  размножаться, что ли? Или  в  газовую камеру и  в трубу?  Не надо
преждевременно пугать  чернявых, пусть  воюют  за великую  Германию,  с ними
разберемся потом.
     И Гитлер откладывает  пропаганду идеологии до поры, когда мир перед ним
будет распростерт. Поэтому  в тайны Аненербе были посвящены не все высшие из
высших  чиновники  рейха.  Можно   быть  хорошим  администратором  и  плохим
мистиком. Для мистики у фюрера были другие люди. Вольфрам Сиверс, например.
     Это  рождало недоразумения. Гауляйтеры юдофилами не были. Но "дистанция
огромного размера" пролегает между неприязнью к какой-то этнической группе и
нежеланием терпеть ее на лице земли. Что и стопорило "окончательное  решение
еврейского вопроса" в Белоруссии до убийства Кубе партизанами.

     ВАЖНОЕ  СЮЖЕТНОЕ ЗАМЕЧАНИЕ. Оно касается этого  экскурса  в историю. Не
уводит  ли  автор читателя  от  вынесенного  в заголовок прочтения  мемуаров
маршала  Жукова?  --  Да,  экскурс далек. Но,  подводя итоги,  любой человек
стремится  ответить  на один-единственный, жгучий во  всякой  жизни  вопрос:
каков  баланс?  содействовал ли  он  силам  Добра? или представлял Зло?  что
получилось в результате? где быть душе?
     О,  когда  дело  идет  к концу, маршал чувствует  себя куда неувереннее
самого грешного  монаха. А рассуждать  на эти  темы  у  Жукова  ни  малейшей
возможности не было.
     Справедливо, кажется, резюмировать:
     По сумме  знаний,  имеющихся в распоряжении  у человечества  на  момент
написания этой книги,  Гитлер остается  слугой Сатаны, и  повержение его  во
Второй мировой войне есть правое дело.
     А в пределе справедливо видеть  в весьма далеком от архангельского лика
маршале -- Св. Георгия, повергающего дракона.


     Нам надо вернуться в год 1799-й, в Париж.
     "Крупная  буржуазия мечтала  о диктаторе,  о восстановителе торговли, о
человеке,  который  обеспечит  развитие  промышленности,   принесет  Франции
победоносный   мир  и   крепкий   внутренний  "порядок";  мелкая  и  средняя
буржуазия... желала  того же... что касается  пришлых рабочих, поденщиков из
деревень, то для них действтельно был только один  лозунг: "Мы хотим  такого
режима, при котором едят" (Е.Тарле, НАПОЛЕОН).
     "Уже  к лету 1799  года...  мысль  о  "твердом порядке"  отлилась,  так
сказать, в кристально чистые формы. Все  стало ясно, сомнения были отброшены
-- в повестку дня был поставлен переворот. Смерть Жубера сделала невозможным
данный  вариант,  но ни  в  малой  мере  не поколебала идею. ...Сиейес после
смерти  Жубера вел  переговоры с Макдональдом, Моро... Со своей  стороны над
идеей  переворота  задумывались  Бернадот,  Журдан,  по-своему  --  Лафайет,
вероятно -- Пишегрю, мало ли кто еще из генералов.
     Когда  Бонапарт в октябре, спасаясь от неотвратимо надвигавшегося краха
в Египте, приехал в Париж, он отнюдь не был обуреваем идеей государственного
переворота, ему  было  не  до  того.  Он  был озабочен мыслью, как  избежать
возмездия  за  самовольное  бегство  из  армии,  брошенной  им  на  произвол
судьбы..." (А.Манфред, НАПОЛЕОН).
     Словом, оказывается, Наполеон не был единственным претендентом на роль.
     Наполеон, с его уникальностью?
     Даже  Наполеон  с его  уникальностью.  Не  погибни  в  бою  Жубер,  имя
Наполеона   сегодня  было  бы  чуть   знакомо  лишь  узким  специалистам  по
французской военной  истории.  Одни правят, другие владеют.  Гражданам СССР,
где правила, по выражению бр. Стругацких, группа "неизвестных отцов" и никто
ничем   не   владел,  трудно   было  расстаться  с   концепцией   правления,
объединяющего и  Власть, и Деньги.  Между тем, это было лишь кратковременное
состояние  в  уникальном  веке. Во все времена деньги были  сами по себе,  а
правители сами по  себе. Иногда за огромные деньги они покупали власть,  как
сделал  в  Риме  Луций  Лициний  Красс.  Но  чаще  Деньги  покупали  угодных
властителей. И у них, у Денег, как правило, был широкий выбор.
     Не следует думать, что конкурс на роль в истории отличается от конкурса
"Мисс  Америка" или "Мисс  Россия".  Соискатель на  пост диктатора не обязан
быть светочем мысли или автором платформы. От него  ждут защиты существующей
платформы. Наилучший кандидат не  означает -- умнейший. Наилучший -- значит,
наиболее управляемый.
     Так ошиблись в свое время с Наполеоном.
     Так же, позднее и трагичнее, с Гитлером.
     "... Бонапарту не пришлось ничего предлагать или изобретать: он получил
все  в совершенно  готовом  виде.  Идея  государственного  переворота с  его
участием была ему преподнесена в  полностью отработанной, даже отшлифованной
форме. Не он принес Франции идею обновления, мысли  об изменении режима. Эта
идея уже давно вынашивалась  в политических кругах Парижа и  существовала во
множестве  вариантов.   Бонапарту  предлагали,  он  поддакивал  и  принимал"
(А.Манфред).
     Но  обновление  Веймарской Республики вынашивалось  более пламенно, чем
обновление  Франции  во  времена  Директории.  Революция  в  России   внесла
дополнительное   условие   --  идеологическое   противостояние.  Во  времена
Директории диктатором  мог стать кто угодно, лишь бы не Бурбон. В Германии в
20-е это мог быть не любой не Гогенцоллерн. Нужно было нечто иное.
     Война идей  шла вовсю, в ней уже были свои жертвы. На улицах германских
городов  происходили   кровавые  стычки.   Сражались   "правые"  и  "левые".
Германская революция  была подавлена, вожди убиты, но дело социал-демократии
вовсе не было проиграно. Революция грозно зияла на Востоке.
     Владетели  денег  искали  средства  в  борьбе  с социал-демократией, за
которой  теперь стояло быстро крепившее  мощь  социалистическое государство,
коварно  называвшее  себя  государством  рабочих  и  крестьян.  Как   грибы,
возникали в Германии политические партии. Им нужны были деньги.
     Но деньги не вкладывают в пустяки. Вкладчикам надо показать товар.
     Товаром  стал  нацизм.   Изобретателем  его  был   не  Гитлер.  Гитлера
высмотрели среди других, поднатаскали и субсидировали. Он не был изощрен, не
был тогда даже  политик, зато был отличный демагог. Идеологически, в отличие
от Сталина, он начинал с нуля.
     Сталин был человек восточный: никаких идей и  как можно  больше власти.
Ему  в  идеологии  и  трудиться  не  пришлось,  за  него  все  сделано  было
марксо-энгельсо-ленинским комплексом политических писателей. Партию  он тоже
получил  целенькой,  да еще с ленинским  авторитетным  назиданием -- крепить
единство. Его творчество целиком направлено было на укрепление личной власти
и эрудиции не требовало.
     Не так  обстояло дело  у  Гитлера. Ему,  в  отличие  от  Сталина,  было
желательно подвести под жажду власти идеологическую базу. А базы не было, ее
надо было строить на пустыре.
     Источники  сохранили  для нас жалкое  место, с которого Гитлер  начинал
политическое восхождение.
     Известно,  что   образование  новой  партии   начинается   становлением
идеологической платформы. Ее  нужно  создать  для привлечения масс, дать  им
новую сказку,  правдоподобно обещающую  много и сразу. Нацистам -- или  тем,
кто позднее стал нацистами,  - нужна была своя сказка. Где  же взять сказку,
где добыть теорию?
     Тут  мы  и  подходим  к  вопросу, который  я,  быть  может, с  излишней
самонадеянностью,  взялся прояснить для себя и читателя:  о скрытых пружинах
исторических процессов...
     Социалистическая  идея  уже  овладела  массами.  Этого нельзя  было  не
учитывать тому, кто желал массы возглавить.
     Сталин получил идеологическое наследство  и в нем благоразумно старался
не менять  ни слова.  Он со своими большевиками на материалистической основе
марксизма строил царство божье на земле. Подтекста у этой идеологии не было.
     Гитлер обязан был противопоставить этому нечто не менее заманчивое. Для
старта партия Гитлера взяла на вооружение итальянский фашизм с его лозунгами
народного государства.
     И тут на серенького последователя Муссолини обратили внимание силы Зла.
     Есть вещи, о которых говорить просто неудобно. Но вопрос все же  стоит:
действительно ли мы,  человеки,  суть созданья  Божьи,  с бессмертной душой,
предназначенной Добру -- или мы порождения Дьявола, обреченные Злу.  (Есть и
третий путь, естественно-нейтральный, он тоже приемлем.)
     Пока  мы живем в мире  Бога,  так  уж,  слава Богу, повелось. Но  можно
представить  себе  --  и  теперь, после Гитлера, не только  теоретически  --
альтернативное  житие в Дьяволе.  Апологеты  Дьявола  будут убедительны. Они
выдадут  полный  гитлеровский  набор,   а   к  нему  букет  новейших  болей:
перенаселенность,   загрязненность,   доступность   сверхоружия,    сращение
государственных  и  мафиозных  структур, дела энергетические,  генетические,
социальные...
     В  мире  Бога  сатанинцы  в подполье и вынуждены  хотя бы  сквозь  зубы
провозглашать Добро.
     В  мире  Дьявола обстановка  изменится:  в подполье  уйдут богоносцы, а
превозносить  вслух будут  Зло. Добро станет твориться во мраке,  Зло  будет
считаться   благом,  восторжествует   и   выйдет   на   свет  при  поддержке
государственных институтов.
     Фантастика?  В  свете  последних событий - вряд ли. А в  1939-45  годах
значительная часть человечества  уже жила при первой стадии такой морали,  и
миллионы в полном согласии с ее доктринами были умерщвлены.
     Бержье  и  Повель  употребляют  слова  "люциферианский", "сатанинский",
"демонический"  не потому  что верят в Сатану,  Люцифера  или  демонов. Люди
издавна  привыкли  подразумевать  под  указанными  понятиями  нечто  чуждое,
враждебное, зломыслящее  против  их  совести,  некий  тайный  заговор против
человечества  во имя захвата власти над людьми и  во вред  им.  Авторы "Утра
магов"  просто  пользуются  имеющейся  терминологией.  Они  просто  обращают
внимание на реальность сатанинского культа, на то, что у него, как и у Бога,
есть свои приверженцы.
     "Осенью 1923 г. в Мюнхене от последствий отравления ипритом на Западном
фронте  Первой мировой войны умер Дитрих Эккарт,  человек незаурядный, поэт,
драматург,  журналист.  Перед  смертью  Эккарт  прочел молитву  собственного
сочинения перед  черным метеоритом, который называл "мой камень  Каабы"{47}.
По  завещанию  Эккарта,  этот  камень   получил  профессор  Оберт,  один  из
зачинателей астронавтики. Раньше  Эккарт  отослал  Карлу  Хаусхоферу (о  нем
позднее.  -- П.М.)  длинную рукопись.  Приведя свои земные  дела  в порядок,
Эккарт умер. Но общество Туле продолжало жить. Вскоре оно попробует изменить
мир и жизнь в этом мире...
     В 1920 г. Дитрих Эккарт и другой член Туле архитектор Альфред Розенберг
познакомились  с бывшим капралом, маляром Адольфом Гитлером. Первое свидание
с этим  многообещающим  человеком  члены  общества Туле  назначили  в  "Доме
Вагнера"   в  Байрейте.   В  течение  трех  последующих  лет  они  тщательно
формировали  Гитлера,  руководили  его  мыслями и  поступками. Эккарт обучал
Гитлера  письменно  выражать свои мысли  и  выступать перед массами.  Конрад
Гейден пишет: "Эккарт духовно лепил Гитлера".
     Три года  индивидуального обучения --  это  срок. Эрудита из Гитлера не
вышло,  но курс в  университете  Зла он  прошел.  Капрала  обучили  любви  к
эдельвейсу и музыке Вагнера.
     "В  1923  г.  Дитрих  Эккарт  стал  одним  из  семи  членов-основателей
национал-социализма.  "Семь"  считается  священным  числом  и  избрано  было
сознательно. Осенью того же года перед смертью он завещал друзьям: "Идите за
Гитлером. Он поведет танец, но музыку написал я. Мы дали ему способы общения
с Ними.  Не оплакивайте меня. Мне удалось воздействовать на  Историю больше,
чем какому-либо другому немцу..."
     Легенда Туле свойственна германским преданиям. Это недоступный людскому
глазу остров где-то на Севере. Туле был якобы центром магической цивилизации
и не все тайны Туле утеряны.  Особые  существа, посредники  между  людьми  и
"Тем,  что ТАМ", владеют  источником Сил. Посвященные  в тайну могут черпать
энергию,  чтобы дать  Германии власть  над миром  и сделать  из  нее  орудие
сверхчеловечества. Настанет день, из Германии двинутся легионы, чтобы смести
препятствия  на  этом  пути.  Их поведут  непогрешимые  вожди,  черпающие  в
источнике Сил и вдохновленные великими древними.
     Таковы мифы, изложенные в арийском учении  Эккарта и Розенберга, и этим
они, пророки "магического социализма", наполнили медиумическую душу Гитлера.
     "Кружок Туле тех лет было хотя  и сильной, но малой машиной  для... для
трансформации  реального  по  "законам"  ирреального.  Авторам кажется,  что
только  в дальнейшем, при вмешательстве Карла Хаусхофера, кружок Туле принял
свой окончательный вид тайного  общества посвященных, находящихся в контакте
с невидимым, и стал магическим центром нацизма.
     По  мнению оккультистов, внутренние силы членов  группы  образуют общую
цепь.  Но пользоваться  ею  в  целях группы  можно только  через  посредство
медиума, который аккумулирует силу и которым управляет маг. В обществе  Туле
медиумом был Гитлер, а магом Хаусхофер".
     Эти общеизвестные термины Бержье и Повель  используют для  упрощения, а
также  потому,  что  многие,  наблюдавшие  Гитлера,  тоже  не  нашли  других
выражений.
     Герман  Раушнинг,  канцлер  Данцига  в бытность оного  вольным городом,
интеллигентный,    литературно    одаренный,    человек    старо-германского
аристократического покроя, в  эру проблемы "Данцигского коридора"  общался с
Гитлером и стал его доверенным  собеседником. Раушнинг  бежал  от нацизма до
страшных его преступлений и опубликовал в Лондоне книгу "Говорит Гитлер". Ей
никто не внял. Инерция спасает человечество, но и губит его...
     Говорит Герман Раушнинг:
     "Приходится вспомнить  о  медиумах.  В обычное  время  эти  медиумы  --
рядовые, посредственные  люди. Внезапно, так  сказать, с  неба, к ним падает
власть,  поднимающая  их над  общим уровнем, что-то внешнее по  отношению  к
личности  медиума,  он  как  бы  одержим.  Затем  он  опять  возвращается  к
обыденному. Для меня  бесспорно,  что  подобное  происходило  и  с Гитлером.
Персонаж, носивший это имя,  был временной  одеждой квази-демонических  сил.
При  общении  с  ним ощущалось  соединение  банального  и  чрезвычайного  --
ощущение  невыносимой   двойственности.   Подобное  существо  мог   выдумать
Достоевский: соединение болезненного беспорядка с тревожным могуществом".
     Штрассер:
     "Слушавший  Гитлера  внезапно  видел  явление вождя.  Будто  освещалось
темное окно.  Человек со  смешной  щеточкой  усов преображался в  архангела.
Потом архангел улетал и оставался усталый Гитлер с тусклым взором".
     Бушез:
     "Я видел  его  глаза,  делавшиеся медиумическими...  Иногда  происходил
процесс  преображения, нечто, как  виделось,  вселялось в оратора,  из  него
исходили  токи... Затем  он  снова  становился маленьким,  даже  вульгарным,
казался утомленным, с опустошенными аккумуляторами."
     Читателю  обещано  показать  явление   Гитлера.  Оно,  в   отличие   от
последующего образования, было банально.
     "Невольной    повитухой   национал-социалистического    движения   стал
мюнхенский историк Карл Александр фон Мюллер. Он оказался в тесном общении с
молодыми,  националистически  настроенными  офицерами,  которые в  то  время
задавали тон  в Мюнхене, и  на  солдатской  конференции обратил внимание  на
оратора выдающейся энергии. Он свидетельствует:  "За клоком волос, свисавших
на  наименее  военный  манер,  я  увидел   бледное  худое   лицо  с  коротко
подстриженными   усиками   и  пугающе   большими  светло-голубыми   глазами,
глядевшими  с холодным фанатизмом". Мюллер подтолкнул своего школьного друга
Майра, который сидел с ним рядом: "Ты знаешь, что среди твоих  учеников есть
врожденный оратор?"
     Капитан Карл Майр был  главой Abteilung  Ib/P (Press and  Propaganda) в
штаб-квартире группы войск рейхсвера No 4 (Бавария). Он знал того, о ком шла
речь: "Это Гитлер  из реестрового полка.  Эй, Гитлер, подойдите-ка  сюда  на
минутку".  Мюллер  помнил,  что  Гитлер  "сделал,  что  ему  было приказано,
двигаясь  неловко  --   полувызывающе,  полусмущенно".  Сцена   иллюстрирует
зависимость  Гитлера  от  офицеров   баварского  рейхсвера  и   то   чувство
незначительности,   для   преодоления   которого   будущему   фюреру   Рейха
потребовалось немало лет.
     Майр быстро  распознал пропагандистские  способности капрала Гитлера. В
июле  1919  года  секция  Майра  в  баварском военном  министерстве  создала
конфиденциальный  список  агентов в  подразделениях. В списке  был  и Гитлер
Адольф. Майр считал его готовым на  выступления  везде,  где  идеологический
фронт в опасности.
     Капрал постепенно стал  так полезен, что Майр в  общении с ним  оставил
свои строевые  замашки и  в  письмах обращался "Дорогой г-н Гитлер!"  Гитлер
стал частым гостем в  военном министерстве (Баварии) и членом политсостава в
отделе Майра. Однажды в лагере демобилизованных солдат в Лехфельде  возникла
ситуация,  при  которой  офицеры,  казалось,  утратили контроль  над  своими
людьми.  Моментально там появился Гитлер  и  восстановил обстановку.  Другой
агент,  Лоренц  Франк,  доносил начальству:  "... В  особенности  врожденным
демагогом является Гитлер. На митинге  его  фанатизм и общедоступные  доводы
заставили аудиторию прислушаться к нему".
     Майр  решил использовать это открытие для более крупных задач. Одной из
его  обязанностей  было  наблюдение за  политическими партиями в  Баварии. В
сентябре 1919 года он направил Гитлера на митинг  Германской  Рабочей партии
(Deutsche Arbeiter Partei -- DAP)  -- сборище националистических  сектантов,
которые,  в  дополнение  к юдофобии,  эмоционально  проповедовали  социализм
бедных, употребляя фразеологию  типа "разбить  ярмо эксплуататоров".  Гитлер
вскоре стал  звездой среди  ораторов на митингах  ДАП и  без  особого  труда
справился  с подавлением  соперников  в  пивных  барах.  В январе  1920 года
партия, состоявшая  тогда  из 64 последовательных  сторонников, избрала  его
главой пропаганды и приняла первую составленную им программу. Позднее партия
переименована  была  в  Национал-социалистическую германскую  рабочую партию
(НСДАП)."
     Этот  большой  отрывок  из  книги  Гейнца  Хене  "Орден Мертвой Головы"
описывает явление Гитлера. (Здесь дан перевод с английского).
     Если не считать патологической юдофобии, то начинал Гитлер где-то рядом
с социал-демократами6 та же патологическая зависть к богатству и уверенность
в   том,  что  раздел   его  между   всеми  поровну  приведет   к  всеобщему
благоденствию. Зато  шовинистический  крен  давал шанс основать  собственную
партию. Собственных идей у него тогда не было, а социального заряда лозунгов
с пламенными словами о "ярме эксплуататоров"  тому Гитлеру  было  достаточно
для утоления жажды хоть какой-то власти. Там бы он и остался. Тот  Гитлер не
мог достичь власти над  Германией, он не обладал горючим,  способным  зажечь
нацию, исстрадавшуюся в унижении побежденной стороны.
     Но  на этой  стадии  демагог  и недоучка Гитлер  и  попал в поле зрения
интеллектуала  Эккарта,  и Эккарт с его  обществом  Туле снабдил Гитлера той
мистической  идеей, которую  не надо доказывать, в  которую можно  поверить:
"Идите за Гитлером. Он поведет танец, но музыку написал я".
     Слово Ж.Бержье и Л.Повелю:
     "В  Гитлера  набили  мысли,  далеко превосходившие  силу  его ума.  Его
собственные   умственные   способности   почерпнуть  нечто   подобное  путем
самостоятельных размышлений были крайне  ограничены. Его переполнили. Народу
и  соратникам,  не  принадлежащим  к  обществу  Туле,  Гитлер  сообщал  лишь
вульгаризованные  отрывки.   Его  увлекали  учения,   не  имеющие   стройной
координации и оттого еще более опасные. Он удерживал в себе то, что отвечало
его стремлению  господствовать  над миром и  его  одержимости  биологической
селекцией для сотворения человека-бога. И, добавим, еще одной одержимости --
изменить жизнь планеты.
     Такое выхлестывалось наружу, выбрасывалось внезапно.
     Раушнингу Гитлер сказал:  "Наша  революция  есть  новый  этап,  вернее,
окончательный этап революции, который ведет к прекращению хода истории."
     Сегодня это звучит весьма злободневно, не правда ли?
     И еще, тому же собеседнику:
     "В сущности, вы  ничего  обо мне не  знаете.  Мои товарищи по партии не
имеют  представления о намерениях, которые меня одолевают. И  о  грандиозном
здании, фундаменты которого, по крайней мере, будут заложены до моей смерти.
Мир  на  решающем  вираже.  Мы  у  шарнира  времени. На  планете  произойдет
переворот, которого вы, непосвященные, не в силах понять... Происходит нечто
несравненно большее, чем явление новой религии."
     Здесь жирным курсивом надо выделить каждую букву. Это калибр не капрала
Гитлера   и   его  убогого   красноречия   в   примитивных  понятиях   "ярма
эксплуататоров" или "культа силы".
     Новая религия... Шарнир времени... Откуда это?
     Из Дитриха Эккарта. Из Карла Хаусхофера.
     Карл Хаусхофер занимал  кафедру в Мюнхенском университете.  Один из его
студентов,  член  общества  Туле, как  и сам профессор, свел его с Гитлером.
Ассистента звали Рудольф Гесс.  Он  нашел лидера!  Нашел того,  чьими руками
чистоплюи, члены ордена Туле, могут сделать черную работу.
     На  Нюрнбергском процессе  Гесс{48}  в  редкие  минуты просветления  от
странного своего психоза давал показания, из которых вытекало, что Хаусхофер
был  тайным господином. Гесс  решился  на  полет в  Англию после  того,  как
Хаусхофер якобы сказал ему, что во сне видел его летящим. Гесс был последним
живым из общества Туле.
     После неудачного путча  (8-9 ноября 1923 г.) Гитлер и Гесс находились в
тюрьме Ландшург. Хаусхофер навещал ученика почти ежедневно. Там он беседовал
и  с  будущим  фюрером. А  Гесс  в  это  время  изготавливал  лидеру  партии
идеологию. Писалась  "Майн кампф".  Доверенное лицо Хаусхофера, Гесс следил,
чтобы тайное учение не проступило в книге. Да Гитлер к этому и не стремился.
Зачем преждевременно пугать чернявых?
     Карл Хаусхофер родился в 1869 году. Он часто бывал в Индии и на Дальнем
Востоке. В командировке в Японию  изучил язык, был принят в элитарное тайное
общество "Черный дракон", в уставе которого был пункт, по которому неудачная
деятельность члена  общества  влекла  за собой самоубийство  по самурайскому
ритуалу.  Во  время Первой мировой  войны  генерал Хаусхофер обратил на себя
внимание пророческим  даром.  Он  предугадывал час  атаки противника,  места
падения тяжелых снарядов, предсказывал погоду. Предсказал  он и политические
изменения в  стане  противников  Германии.  (Вероятно, русскую революцию,  в
субсидирование которой кайзер вкладывал немалые деньги.) В пору знакомства с
Гитлером ему было за пятьдесят, это был обаятельный высоколобый аристократ с
холеными усами и светлым, властным взглядом.
     В дальнейшем роль предсказателя принял  на себя  фюрер. Когда  он решил
оккупировать  Рейнскую  область,  эксперты   считали  вооруженный   конфликт
неизбежным.  Гитлер  превидел  иное  и  не  ошибся.  Он  точно  назвал  дату
вступления  своих  войск  в  Париж,  дату  смерти  Рузвельта.  Говорят,  ему
подсказывал Хаусхофер. (Скорее Гильшер. Жена  Хаусхофера  не была арийкой, и
после прихода  к власти былая  близость между учителем и учеником совершенно
изветрилась.) Судя по  вдохновенному сну  о миссии Гесса в Англию, Хаусхофер
был  из тех,  кто предупреждал Гитлера  о неизбежности  конфликта с Россией.
Рекомендовал воевать или  всего только предупреждал о неизбежности? Впрочем,
предупреждение о неизбежности равно рекомендации.
     После   прихода  Гитлера  к  власти  Хаусхофер  вернулся  к  науке.  Он
погрузился   в  политическую   географию,   основал   журнал  "Геополитика",
опубликовал  много   научных   работ,   отмеченных   узко-материалистическим
реализмом.  Все члены общества Туле строго придерживались материалистической
терминологии, это служило отлично протаскиванию псевдонаучных концепций.
     Под  профессором  геополитики  скрывался аристократ,  офицер  и  аскет,
отошедший  от  мира  создатель  мистической  воинствующей  идеологии.  Через
Шопенгауэра он пришел к буддизму, собирая на всех путях тайны, пригодные для
управления людьми.  Есть  основания считать,  что именно он избрал  свастику
символом нацизма.
     Тибетский компонент существен в нацизме. Перед захватом Гитлером власти
в Берлине жил тибетский лама, прозванный "человеком в зеленых перчатках". Он
тоже  вещал будущее: назвал,  сколько  нацистов пройдет в  рейхстаг.  Гитлер
регулярно навещал "человека в зеленых перчатках". После штурма Берлина среди
тел его защитников было найдено около тысячи людей тибетской крови. Они были
одеты  в  германскую форму  без  знаков  различия, в  карманах  их  не  было
документов.
     А  вот еще легенда, еще одна компонента  нацизма  (с  оглядкой  на день
сегодняшний, возможно,  не только его).  Этой  легенде  вероятнее  всего еще
предназначено сыграть свою роль, вряд ли благоприятную для человечества:
     Тридцать-сорок   тысяч   лет  назад   в  Гоби   процветала   высочайшая
цивилизация. Катаклизм превратил Гоби в  пустыню, выжившие бежали  на  север
Европы. Тор,  бог нордических легенд, был  одним из героев переселения. Этих
беглецов  из  Гоби члены Туле  и считали арийским  корнем, "основной расой".
Хаусхоферовское "возвращение  к истокам" означало завоевание Европы и Азии с
Памиром, Тибетом и Гоби. Этот  район -- сердце мира, его обладатель овладеет
всей планетой. В  плане работ Аненербе появилась доставка из Тибета арийских
лошадей  для научного  изучения и арийских  пчел, собирающих  мед особенного
свойства.  И  те  ученые,  которым   претила  вивисекция,  занимались  этими
субъектами. А другие с любовью к подопытным детям ставили на  них чудовищные
эксперименты, попутно угощая конфетками.
     По легенде,  с которой Хаусхофер ознакомился около 1905  года,  учителя
высшей  цивилизации,  сыны  "Разума  извне",  после  катаклизма  укрылись  в
гималайских  пещерах. Там они  разделились на два пути.  Первый путь  создал
свой  центр  Агарти  --  скрытое  место  Добра  --  и  предался  созерцанию,
отказавшись от вмешательства  в земные  дела. Второй  путь  основал Шамбалу,
центр   могущества,  повелевающий  стихиями  и  народами  и  ускоряющий  ход
человечества  к  шарниру  времени.  (Вот  откуда  взялся  шарнир  времени  в
лопотании Гитлера перед Германом Раушнингом.)
     Семеро посвященных из  общества  Туле готовились к власти над планетой.
Каждый  поклялся  покончить с собой  в случае неудачи  своей миссии,  каждый
обязался приносить человеческие жертвы.
     Приход  Гитлера к  власти и  последующая  практика  нацизма  оттолкнули
Хаусхофера. Он удалился от своего крестника  настолько,  что после покушения
на Гитлера даже заключен был в концлагерь, откуда живым вышел лишь случайно.
     14  марта 1946 года Карл  Хаусхофер  в возрасте 77 лет покончил с собой
путем харакири.  Его  жена Марта приняла яд.  Крах был  налицо.  В  связи  с
трибуналом в Нюрнберге  Хаусхоферов приглашали на беседы  и  допытывались  о
близости с  Гессом  и  Гитлером. Факты Нюрнберга ужасали. Кроме того,  погиб
единственный  сын  Хаусхоферов,   Альбрехт,  видный  чиновник   Министерства
иностранных дел,  специалист по  Англии,  поэт, драматург, фигура еще  более
яркая, нежели  отец, личный советник Гесса по вопросам  внешней политики и в
то же  время одна  из  ключевых фигур сопротивления. Он привлечен был Гессом
для  налаживания английских  контактов  в  связи  с тайно запланированным  и
нелепым  прыжком Гесса в  Шотландию.  Неудача  миссии Гесса и объявление его
предателем осложнило положение Хаусхоферов. После покушения 20 июля Альбрехт
скрывался и был схвачен  в  конце 1944 года. Вместе с другими  узниками  его
застрелили в тюрьме Моабит  перед самым ее захватом  советскими солдатами. В
кармане одежды сына великого мага была найдена рукопись поэмы:

     Судьба говорила с моим отцом.
     От него зависело еще раз и еще
     Затолкать Дьявола в его темницу.
     Но мой отец разбил печати.
     Он не почувствовал запаха ада
     И пустил Дьявола на волю...

     Перечитывая переводы В.Левика,  я  нашел стихи  Альбрехта Хаусхофера  и
даты  жизни --  1903-1945. Громадное  имя верховного мага побуждало  Гитлера
медлить с казнью  и  отца, и сына. Альбрехт ощутил приближение возмездия. Но
когда русские  снаряды сотрясли берлинское небо, участь интеллигента, одного
из тех,  кто  защитил честь германского  народа,  решилась.  Вот его стихи в
переводе В.Левика:

     Когда почуял деспот Ши-хиан-ди,
     что ополчиться на него готово
     Духовное наследие былого,
     Он приказал смести его с пути.
     Все книги он велел собрать и сжечь,
     А мудрецов -- убить. На страх народу
     Двенадцать лет, властителю в угоду,
     Вершили суд в стране огонь и меч.
     Но деспоту настало время пасть,
     А те, кто выжили, учиться стали,
     И мыслили, и книги вновь писали,
     И новая пришла на смену власть.
     Китай расцвел. И никакая сила
     Ни мудрецам, ни книгам не грозила
     .
     Хаусхофер, одаренный сильной психикой, был человеком огромной культуры.
Он встал на нечеловеческий путь, показавшийся ему величавым. Обыденный мир и
впрямь нередко  и  заслуженно  вызывает  омерзение. Но  исправление  людских
мерзостей  нечеловеческим  путем  приводит к  мерзостям  космическим.  Играя
неведомыми  игрушками, Хаусхофер пренебрег тем, что  они  опасны и для  него
самого. Самые дорогие для него люди,  жена и сын, вызывавшие,  как и он сам,
восхищение его ученика,  второго человека в партии, оказались несовместимы с
целями и средствами этой партии и с тем новым порядком, который она строила.
Дар предсказателя не помог Хаусхоферу предсказать последствия своих деяний и
свою собственную судьбу.
     Какими маленькими мы оказываемся, воображая себя богоравными...

     * * *
     В годы, когда Гитлер и  его партия начинали  искать  платформу, Рудольф
Штайнер  организовал  в  Швейцарии Антропософское  Общество,  основанное  на
мысли, что Вселенная  целиком  содержится в душе индивида и душа способна на
неизмеримо большее, чем признавалось современной психологией.
     Антропософия  и теософия  соотносятся  как демократия  и  тоталитаризм.
Штайнер   считал  теософию  неоязыческим  учением  мира  Зла  и  говорил  об
опасностях "демонического"  века. В  собственном  учении он утверждал мораль
добрых сил.
     Нацисты  безошибочно  сочли  Штайнера  врагом  No1.  Первые  же  отряды
штурмовиков  брошены  были против его последователей. Задолго  до прихода  к
власти, не располагая еще государственной защитой и,  следовательно,  сильно
рискуя, нацисты  1  января 1924  года сожгли штайнеровский  центр в  Дорнахе
(Швейцария) с его колоссальным архивом.
     Эта ненависть  делается понятна,  когда  читаешь труды этого  человека.
Сразу и четко личность его характеризуется как Анти-Гитлер.
     Штайнер  после катастрофы  прожил год.  Весь  этот год,  прикованный  к
постели,  он  занят  был  поразительной  по   интенсивности  и  разнообразию
деятельностью. Мощным выдохом  духа назвала  этот  год  его  жена Мария  фон
Сиверс-Штайнер. Какое величие!
     Гитлер  величия  не  обнаружил. Он  пошло  радовался  в  победах,  а  в
поражениях до омерзения быстро старел.
     Случайно ли Хаусхофер-сын погиб в борьбе против идей отца?
     Случайно  ли руководителем  центра Аненербе,  повешенным  по  приговору
Нюрнбергского трибунала, был полковник СС Вольфрам фон Сиверс?
     Не удивлюсь, если окажется, что ближайший оккультный советник Гитлера и
жена Анти-Гитлера были братом и сестрой.

     * * *
     Пора кончать этот сюжет. Вот бы завершился он и в реальности...
     Ясно  одно:  нацизм возник в Германии,  на  трупе усопшей  монархии,  в
качестве идеологического противовеса коммунизму после смертельно (и не зря!)
испугавшей  собственников  революции 9  ноября  1918  года.  Для  масс  были
сформулированы  привлекательные лозунги, отличные от российских, пресловутый
суп  для  нищих, в  то время,  как сочинители  идеологии вдохновлялись Злом,
которое до  поры  держали под спудом. Внешне все  выглядело как  социализм с
сильной  личностью.  На личность надели  личину, скроенную лучшими портными,
знатоками психологии масс:
     1. Я понимаю ваши нужды.
     2. Лично мне ничего не надо, кроме вашего блага.
     Коммунизм,  как учение,  не  имел подтекста.  Нацизм родился со злобным
демоническим подтекстом.
     Было ли Зло тайной для владетелей, приведших Гитлера к власти?
     Нет.  Как  не было в свое время тайной  честолюбие Наполеона.  "Детские
игрушки,  пусть играют, лишь  бы  дело делали."  --  Они  надеялись  с  этим
справиться.
     Речь не  об Эккарте и  Хаусхофере. Те были убежденными и даже по-своему
чистыми  апостолами  Зла.  Речь о  пристойных  буржуа,  о добрых прихожанах,
дававших деньги из лучших побуждений правопорядка.
     Советская пропаганда так дезавуировала себя, что ей не верили ни в чем.
Был в  свое время знаменит писатель Ник. Шпанов, еще до войны с точностью до
наоборот описавший, как развиваются события после нападения на нас фашистов.
У него мы лупим  фашистскую сволочь в  хвост и гриву  (соцреализм!), и бежит
она, вся, извините, в соплях, теряя штаны. Ник. Шпанов на квази-исторической
основе писал толстенные романы, многие и сейчас помнят если не романы, то их
запазушный  объем  --  "Поджигатели", "Заговорщики".  Романы эти  издавались
тиражами, от которых у авторов, подобных мне, просто слюнки  текли. Эти тома
можно  было  видеть  в  любом  доме.  КПСС  литературным  путем  оправдывала
заключение  русско-германского пакта:  "Если бы не мы, то  нас.  Капиталисты
дали Гитлеру деньги, привели его к власти и толкнули на Восток".
     Насчет  толкания  -- возможно.  Не любили СССР.  Да и за  что? И деньги
давали, факт. Без условий. Гитлер  не связывал  себя обязательствами. Просто
--  давали, косясь на  восток. Видные монополисты  -- А.Феглер, Г.Крупп, фон
Рентельн, Я.Шахт, даже Генри Форд. Почему-то они  пребывали в уверенности по
поводу своей способности держать пса на поводке и контролировать события...
     ... пока  в одно  прекрасное  утро  не  проснулись  вдруг в  реальности
гестапо, в мире, где даже их деньги ничего не могли.

     ***
     20 апреля 1939 года войска  вермахта под новыми нацистскими штандартами
продемонстрировали в честь 50-летия фюрера миру свою устрашающую мощь.
     Шесть лет спустя те же штандарты брошены были в слякоть Красной площади
в Москве.
     Но какою ценой...


     Канунили долго и бестолково и, послушные  вождю, ко  всему оказались не
готовы.  Канючили  разрешения сбивать или  хоть отгонять совсем  обнаглевшие
немецкие самолеты, подкреплений к границе, повышенной боеготовности,  чем-то
еще занимались. Чем? Неясно. Видимо, проигрывали варианты. Но  не обороны, а
нападения:  на севере  Европы,  на  западе, на  юго-западе. Ди  эрсте колонн
марширт, ди цвайте колонн марширт...

     "Напряжение  нарастало.   И  чем  ближе   надвигалась  угроза  военного
нападения,  тем   напряженнее   работало   руководство   Наркомата  обороны.
Руководящий состав наркомата и Генштаба, особенно маршал С.К.Тимошенко, в то
время работал по 18-19 часов в сутки, часто оставаясь в рабочих кабинетах до
утра.
     13 июня С.К.Тимошенко в моем присутствии позвонил И.В.Сталину  и просил
разрешения дать указание о  приведении  войск  в полную боевую готовность  и
развертывании первых эшелонов по планам прикрытия.
     -- Подумаем, -- ответил И.В.Сталин."

     Да о чем  думать-то, если  Наркомат обороны работает  по  18-19 часов в
сутки? Он уже воюет!
     Не позавидуешь  тут наркому  и начальнику Генштаба.  Они-то знают,  что
война на носу, а руки связаны. И даже сказать ничего нельзя, не то погибнешь
за зря,  как погибли  только что схваченные соколы-летчики,  а до них тысячи
достойнейших  людей, в свое  время  учивших наркома  и  начальника  Генштаба
ремеслу опережения врага...
     До начала Великой отечественной войны оставалось  сто шестьдесят восемь
часов.

     * * *
     Незадолго до  роковой  даты  работница Наркоминдела,  она же  секретная
сотрудница  НКВД,  миленькая  З.  Рыбкина  (впоследствии,  после  неизбежной
отсидки,  детская писательница  Зоя Воскресенская)  на вечере  в  германском
посольстве  тихонько  шарила  по  особняку  в   поисках  укромных  мест  для
размещения  подслушивающих  устройств.  Она отметила исчезновение  некоторых
картин и декоративных деталей обстановки  и с ужасом увидела,  что работники
посольства пакуют чемоданы.
     О замеченном срочно доложено было по инстанциям.
     Реакция -- ноль.
     До  начала  Великой  отечественной   войны  оставалось  еще  не   менее
пятидесяти четырех часов.

     * * *
     Шли  эшелоны  в  Германию.  Древесина,  зерно, нефть,  сталь,  вереницы
эшелонов,  один за одним,  хоть  со  своими  перевозками  не справлялись, но
немцам все поставляли педантично, так что иные квази-исследователи усмотрели
в этом  умысел  и  даже изложили оный  не как собственную  гипотезу,  а  как
реально    существовавший   план:   задушить    немцев    поездами,   забить
железнодорожные ветки, потом шлепнуть сверху и -- все, каюк.
     Плохо, если у исследователя мало фантазии. Но если она в таком избытке,
то совсем  беда.  Ведь можно и  до того  договориться,  что массы пленных  в
начале  войны были не взяты  вермахтом, а заброшены  нами в  тыл врага, дабы
отвлечь  его на конвоирование, заблокировать дороги, внести  путаницу, потом
шлепнуть и -- ...
     И -- долго не получался шлепок.
     А времени-то уже  нет. Ни двух-трех лет, ни двух-трех дней. Нет и часа.
Зерно  пошло  в  солдатские  желудки,  горючее  в баки  самолетов, сталь  на
стволы,а древесина на приклады, разбивающие головы пленным комиссарам.
     Война -- началась!

     * * *
     В  три часа  утра  22 июня  нарком  госбезопасности Меркулов  собрал  в
кабинете ответственных  сотрудников и сообщил, что  СССР подвергся нападению
германских войск на всем протяжении западных границ.
     Вождь  узнал  об  этом лишь  три четверти часа  спустя. Да и  не от тех
узнал,  кто  первыми получил  страшное  известие, не от опытных царедворцев,
несших владыке лишь радостные вести.
     Сталина пробудил Жуков.
     В это время ни о чем не предупрежденные, ничего  не  подозревавшие сыны
Отечества в приграничных гарнизонах  и даже на заставах мирно спали в  своих
казармах.
     Их будила -- смерть.


     Поздним вечером в  субботу 21 июня 1941 года  я с родителями, сестрой и
бабушкой, матерью отца, возвращался с большого торжества. В старом  семейном
гнезде,   бывшем   и   моей   колыбелью,   в   большой   квартире  на  улице
Мало-Подвальной, некогда целиком принадлежавшей дяде, старшему брату матери,
небедному  киевскому  купцу, вся  семья,  братья  и  сестры  матери и  отца,
отмечали двадцатипятилетие  моего кузена, лейтенанта, вернувшегося раненым и
обмороженным с  финской войны.  Брат  был в штатском костюме,  но  в спальне
висела на стуле его гимнастерка  с кубарями и орденом, и все ходили смотреть
на нее, а младший сын дяди, расстрелянный в 1944 году за отказ вести в атаку
взвод, не понимавший по-русски, восторженно переливал в славу  услышанные от
брата  фронтовые эпизоды бесславной войны. Стол  был домашний,  пили в нашей
семье по рюмке, говорили много, но  о детях не забывали, мы  вечно вертелись
под ногами  и ушки держали на макушке, так  что имена не назывались, и  даже
имя  вождя  прозвучало  в беседе  мужчин лишь однажды --  когда старший брат
отца,  еврейский  писатель,  вскоре  назначенный  на  погибель  в  Еврейский
антифашистский  комитет,  накричал на  меня,  сопляка,  вещавшего  войну,  и
заткнул мне рот авторитетом Сталина, сказавшего еще неделю  назад, что войны
не будет.
     На Думской  площади, у  фонтана,  где  спустя четыре  с половиной  года
поставят  виселицы,  при  огромном  скоплении людей  повесят  и  оставят  на
обозрение германских офицеров,  причастных к  убийству мирных жителей Киева,
мы  сели  в трамвай  No 4 и проехали  три остановки  до  Сенной  (Львовской)
площади.  Был теплый летний  вечер,  ясный,  безветренный. Небо было тихим и
звездным. Кажется, тогда оно  было синее, чем  теперь. Мы  сошли  у  Сенного
рынка и пошли по четной стороне Львовской к Обсерваторной (три месяца спустя
дядя с  бабушкой той же  улицей  пойдут к Бабьему Яру), но не  могли перейти
дорогу: по Львовской шла на запад колонна крытых грузовиков. Фары машин были
пригашены. Детство мое  выпало  на  такое  время,  когда  на автомобили  еще
оборачивались  даже в Киеве.  А  тут  -  колонна, казавшаяся  бесконечной. Я
нетерпеливо дергался, отец и мать  держали меня за руки. Мы стояли, а машины
шли и шли, безмолвные, темные. Это  было необычно и тревожно и длилось минут
пятнадцать. Колонна  кончилась,  мы пересекли  улицу  и  вошли  в подъезд. Я
приставал с распросами, родители угрюмо молчали.
     Ослепительным  утром 22 июня я  проснулся ровно  в девять, и, пока  еще
потягивался,  к кровати подошла бабушка и  сказала:  "Петенька, война. --  С
немцами? -- Да. Киев бомбили ночью, ты проспал".
     В небе было ни облачка. Родители и сестра, несмотря на воскресенье, уже
куда-то  ушли.  Я кинулся к  радиоточке.  По трансляционной сети  передавали
легкую музыку. Потом пошли песни: "Наша поступь  тверда, и  врагу никогда не
гулять по республикам  нашим." Никто не подходил к  микрофону. Страх сказать
что-то не то сковал страну.

     ***
     Начало...
     В постели застало.
     Известие о войне пробудило вождя от сна.
     А в Наркомате обороны  в ту ночь  спать не ложились.  Но нарком звонить
Сталину не решился. А  Жуков позвонил. И не смутился, когда начальник охраны
сказал ему, что товарищ Сталин спит.
     "Будите немедля. Немцы бомбят наши города!"
     Было 3:45 утра. Но  только  в 7:15 директива наркома  обороны No2  -- о
введении всех  имеющихся в пограничной  зоне силах против прорвавшейся части
противника с целью задержать его дальнейшее  продвижение -- была передана...
в округа!!! Бог знает, дошла ли она до передовых частей и  когда. Бог знает,
что думали и как  действовали  командиры, запуганные жупелом "антигерманские
настроения", запутанные опровержением ТАСС и суровыми наставлениями "огня не
открывать, на провокации не поддаваться" до получения внезапной директивы --
"наступать!"
     Наступать...   Инициатива-то  безраздельно  была  в   руках   вермахта,
наступавшего энергично и с энтузиазмом.
     Слово Н.С.Хрущеву:
     "Потом уже, после войны, я узнал, что в первые  часы войны Сталин был в
Кремле. Это говорили мне Берия  и Маленков. Берия рассказал следующее. Когда
началась война,  у Сталина собрались  члены Политбюро. Я не знаю, все ли или
определенная группа, которая чаще всего  собиралась  у  Сталина.  Сталин был
совершенно  подавлен морально. Он сделал примерно такое заявление: "Началась
война,  она  развивается  катастрофически.  Ленин  нам  оставил пролетарское
советское государство, а мы его просрали". Он буквально так  и выразился, по
словам Берия. "Я, -- говорит, отказываюсь от руководства". И ушел. Ушел, сел
в машину и уехал на ближнюю дачу."
     Так  происходят  исторические  катастрофы  --  в  миг  единый.  Так  же
наступает смерть.
     То был момент, которого ждали и не дождались  командармы. Момент, когда
растерявшийся   от  собственных  глупостей   вождь  сам  выпустил  бразды  и
руководство страной могло перейти  в более умеренные, а руководство войной в
более уверенные руки. Тогда не было бы катастрофических последствий хотя  бы
сталинского   полководчества,  если  уж   не  удалось  избежать  последствий
сталинской дипломатии.

     "Мы,  -- говорит Берия, --  остались.  Что же  дальше? После  того, как
Сталин так себя повел, прошло какое-то время.  Мы посовещались  с Молотовым,
Кагановичем, Ворошиловым.  Посовещались и решили поехать к Сталину и вернуть
его к деятельности... Когда мы стали его убеждать, что страна наша огромная,
что мы  еще имеем возможность  организоваться,  мобилизовать промышленность,
людей, одним словом, сделать  все, чтобы поднять и поставить на ноги народ в
борьбе против  Гитлера, только тогда Сталин вроде  опять  немножко  пришел в
себя.   Распределили,  кто  за   что   возьмется  по   организации  обороны,
промышленности и прочее"...

     А  еще они,  возможно, намекнули,  с  полным, конечно,  почтением, что,
дескать, святу месту не быть пусту, товарищ Сталин, власть долго валяться не
станет,  кто-нибудь да подберет. И что ж он тогда с нами, верными слугами, и
с вами самим, наш великий и мудрый, сделает, а?
     Даже  трезвая оценка  Сталина  не  снимает  удивления  тем,  что  война
застигла  его врасплох в  полном  смысле  слова.  Обалдевшим.  Потерявшимся.
Словно  карты,  которыми  он  играл  за   столом  со  своими  международными
партнерами, вдруг превратились  в  руках у  него  в древесные  листы  или  в
газетные гранки.  Разговоры  о  маскировке Гитлером  его планов, о  сокрытии
предстоящего якобы вторжения в Англию и обмана Англии концентрацией вермахта
на  советских  границах не удовлетворительны.  Неубедительна  и  версия,  по
которой концентрация войск была  затеяна  для оказания  военного давления на
Сталина, чтобы сделать его уступчивее в переговорах.
     Есть  астрономы,  которые  годами  наблюдают  звездное  небо  и  делают
открытия непосредственным путем, замечая то, чего не замечали до них другие.
Есть и другой способ --  искать небесные тела  по  возмущению  их траекторий
другими небесными телами.  Если факты,  каждый  сам  по  себе, не  объясняют
явления,  то  совокупность  фактов  позволяет  иногда  предположить  наличие
неизвестного факта, который мог бы...
     Уязвимость подобного метода в истории  несомненна.  Уильям  Оккам еще в
XIV  веке  сформулировал  краеугольный  принцип науки:  "Сущности  не должно
умножать  без необходимости". Метод заполнения пустот убедительным  казаться
не может. Тем не менее, повторяю: Многие утверждения этой  книги нуждаются в
дополнительных  исследованиях.  В  мозаику  вставлены  костыли.  Но  на  них
держится сюжет истории.
     Такой  метод  и  приводит  к  догадке, что  Сталин  ждал  не  войны,  а
ультиматума.  Тогда он  получал  время.  Ну,  хотя  бы  до  срока  истечения
ультиматума, и того хватило бы на отдачу приказа  о боеготовности, о занятии
рубежей  и  взрыве  мостов  (чего  немцы  особенно  опасались).  Что  Гитлер
собственным умишком  способен  дойти до  такого  довода  против предъявления
ультиматума,  Сталин не то чтобы не думал, он  и  думать  об этом  боялся. А
вдруг мысль сия  телепатически проникнет в  мозг  фюрера? Если соратники без
напряжения читают желания вождя,  то фюрер  может и напрячься.  Он, говорят,
мистик, маг. Обладает же он способностями,  скажем, Молотова. А это оставило
бы его, Сталина голым, и беспомощныи.
     Он оставил беспомощными свои пограничные войска.
     Германия не может, не станет воевать на два фронта! Подготовка - блеф и
ведется лишь для весомого  предъявления ультиматума. Тогда  они с  фюрером и
встретятся лицом к лицу, великие люди. Непременно встретятся!
     Загипнотизированный   собственным  величием,  заласканный  подхалимским
правительством, он и от Гитлера ждал хоть слова перед действием. Дескать, уж
настолько-то  Гитлер  меня уважает, чтобы открыто заявить  претензии, если в
аппетитах я переборщил. В неизбежности встречи и  прямых  переговоров  он не
сомневался. Да и слухи шли из Берлина, из высоких кругов, близких Герингу, о
предстоящем  ультиматуме  России  и  о  предшествующей  предъявлению  "войне
нервов" в целях деморализации руководства СССР.
     Словом, спи, Сосо. Будет ультиматум.
     Он и проспал. Думал,  что это не война, а лишь "война  нервов",  и  дал
своим нервам положенный отдых.
     Но было же опровержение ТАСС. И  было  не само  по  себе. Накануне Иден
сообщил  советскому  послу,  что  в   случае  нападения  Германии   на  СССР
Великобритания готова направить военную  миссию и "срочно рассмотреть вопрос
об оказании экономической помощи России".  Дж. Батлера в "Большой стратегии"
пишет,  что,  как  обычно,  ответа  не последовало.  Да вот  же  он,  ответ!
Опровержение, возможно, и было ответом -- на случай, если англичане предадут
демарш гласности. И запросом тоже. Унизительным,  но не глупым. И ты, вождь,
от  того  же партнера получал  ответы на подобные запросы в течение считаных
часов.  Да хоть  в эпизоде  с присоединением Северной Буковины. А тут прошло
семь полных суток. Для готовности  к обороне это  вечность.  И ты  спишь! Не
объявил тревогу, не поднял страну на дыбы!
     Нет оправдания этому. Готовился ли  превентивный  удар, как  утверждает
г-н Резун, на июль 41-го года,  или готовилось нападение на Германию  на май
42-го (что  куда вероятнее), нет оправдания трусливому бездействию  вождя  и
пробуждению его от сна грозным рыком войны.

     * * *
     Ход событий весной и летом 1941-го года достоверен лишь в воспоминаниях
очевидцев.  Верить  можно  скорее германским,  чем советским  источникам.  В
советских Жуков рылся и сделал знаменательное заявление:
     "Между прочим, у нас иногда из историко-исследовательского  оборота (?!
--  Не  знаю.  Вероятно, избранное  архивное,  разрешенное в  те  времена  к
частичному цитированию-- П.М.) исчезают очень важные документы."
     Какой-то документ исчез. Документ, который должен был  оправдать Жукова
и,  естественно, возложить вину на его хозяина. Конечно, всего не сохранить.
Да  и мало кто  заинтересован в  вечном  хранении улик.  Впрочем,  документ,
фотокопия  которого  приведена в  книге Льва Безыменского  "Гитлер и  Сталин
накануне схватки", возможно, и есть тот, которого не смог  отыскать  маршал.
После смерти  маршала документ отыскался. Он  резюмирует, что у  границ СССР
уже  сосредоточено  более 100  немецких дивизий.  Возможен внезапный удар по
Красной Армии,  его нужно предотвратить нанесением собственного удара силами
Киевского  и   Западного  военных   округов,  чтобы  не  давать   инициативы
германскому   командованию  и   разгромить   германскую   армию   в   стадии
развертывания.  На документе  нет  ни  подписей тех,  чьи  имена  стоят  под
документом (нарком  Тимошенко и  начальник  Генерального  штаба  Жуков),  ни
резолюции  Сталина.  Хотя о превентивном ударе Жуков в конце жизни выразился
вполне однозначно и  считал,  что  он  привел бы к  еще  худшей  катастрофе,
документ, написанный рукой  А.М.Василевского, достаточно  энергичен  для той
ситуации. И даже для того, чтобы объяснить, чем,  помимо страстного  желания
обелить Сталина, вдохновлялся Резун-Суворов.
     Необъяснимы остаются мотивы страусова поведения самого вождя. Наступать
ли,  отступать,  но  не  сидеть  же  и ждать  пассивно. Почему не развернуть
прикрытие на границе? Ведь это азбука.
     Любая догадка одинаково хороша. Предлагаемые не лучше и не хуже других:
     Повторю:  Сталин зачарован был догмой, что Гитлер не посмеет воевать на
два фронта. Наметив срок -- скорее  всего,  начало 42-го,  хотя  гражданские
настаивали  на  зиме   43-го,  --  он  этого   срока  держался.  И,   будучи
невежественным в военных вопросах,  не знал, что делать, когда Гитлер принял
решение  о  молниеносной  войне  и  молниеносно  же стал  его  осуществлять.
Концентрация   германских  дивизий  на  советской  границе  застала  Сталина
врасплох. Будь он гений, каким иные его рисуют,  он взволновался  бы  первым
донесением и  не  позволил морочить себя  увертками. Но он  не  придал этому
должного значения.
     Или - струсил. После  чистки армии и финского конфуза  чувствовал  себя
настолько слабым,  что не посмел навстречу Гитлеру  двинуть свои войска. Вот
это движение,  быть может, и впрямь  могло предотвратить  ту  страшную бурю,
которая разразилась полгода спустя.
     Время упущено было тогда,  а не в мае-июне. В мае-июне  Сталин пришел к
тому, к чему позднее привел Гитлера. Когда ничего иного не остается, маньяки
действуют волей: "Вот напрягусь -- и не наступит!"
     В донесениях о концентрации вермахта содержались номера соединений и их
примерная  численность.  Готовности  (и качеству!) этой концентрации  Сталин
ничего   соизмеримого  противопоставить  не  мог.  Он  решил  взять  Гитлера
беззаботностью. Вот, дескать,  вы  готовитесь к войне и что-то там не  очень
убедительно объясняете то грандиозной дезинформацией Англии, то маневрами  и
накоплением сил ради устрашения нас перед предъявлением ультиматума, -- а мы
вам верим. Ведь немцы -- люди, всему миру известные своей честностью. Вы там
воююте с Англией -  ну  и  воюйте себе. А мы связаны с  вами договором, ни к
какой войне не готовимся и не готовы. (И уж тогда впрямь покой на границах!)
     В данный момент, разъяснял своему  окружению Гитлер. Подготовка СССР  к
войне  небывалых  масштабов стала фактом, который нельзя скрыть.  Одно  лишь
свирепое   укрепление   дисциплины,   при   которой   произошло  фактическое
закрепощение работающих  за  предприятиями, а  опоздание или прогул карались
тюремным   заключением,  превращение  страны  в  военный  лагерь,   создание
провиантовых  магазинов именно  в приграничных  районах,  18-я  историческая
(истерическая!) конференция, подтягивание вторых  эшелонов  войск... Тем  не
менее Сталина  надо удержать от упреждающего удара. Дадим  же ему надежду --
слух об ультиматуме.
     Сталин  хотел  обмануть  Гитлера.  Хотел,  надеялся,  был  уверен,  что
обманет. Ну, сроки оттянет, время выиграет!
     Эта  его  уверенность  и  была  банальным  просчетом.   Гитлер  Сталина
раскусил,  как человека,  не вступающего  в  переговоры  и  стреляющего  без
предупреждения. Лживой доверчивостью  Сталин лишь усилил подозрения Гитлера.
Так  было и  с  командармами,  им Сталин тоже  улыбался. Расправа с военными
послужила Гитлеру уроком.  И он обманул Сталина. Обыграл его. Слом Сталина в
начале войны означал проигрыш в единоборстве. Это -- жжет.
     Теперь,  глядя  на кадры,  отснятые на мерзлых  подмосковных полях и  в
степях  Сталинграда,  мы пожимаем плечами: как мог Гитлер сунуться в Россию?
как смел думать, что одолеет ее?
     Оставляя в  стороне  вопрос  о  вероятности  одоления  России  вкупе  с
многократно  обкатанным аспектом российских просторов, российского фатализма
и воли  к сопротивлению вместе с ценой  этого сопротивления и  всеми  вместе
взятыми факторами,  включая  разгром РККА  в 37-39  годах, обратимся  к тому
решающему фактору,  который и привел Гитлера к его роковому  решению. Это --
Великобритания.
     У Гитлера  не было сомнений,  что вторжение  в  Англию  приведет  его к
смертельной  войне  с  империей,  которая  привыкла  не унывать,  проигрывая
сражения, и  никогда не  проигрывала войн. Даже метрополия при своей малости
никому  из  нацистского руководства  слабым  противником не  представлялась.
Гитлер  трезво  оценивал   британское   упорство,  хладнокровие   и  волю  к
сопротивлению.  Это  грозило долгим конфликтом. Англия уже воевала, то  есть
копила  силы.  Копил  силы  и  СССР,  не  воюя, и  одну  из  угроз следовало
ликвидировать немедленно, ибо время работало на врагов фюрера, он это знал и
в  Сталине  не обманывался. У Гитлера просто не было выбора. Выбирая из двух
зол меньшее, он взялся сперва не за крохотную Англию, а за СССР. Возьмись он
за  Англию, он оказался бы, пожалуй,  еще в худшем положении, имея за спиной
Англии Америку, а  за спиной  у  себя спешно готовящийся к  вторжению  СССР,
армия которого в этом случае владела бы инициативой.

     "Война -- это по преимуществу список ошибок, -- писал  Черчилль, --  но
история вряд  ли  знает  ошибку,  равную  той,  которую  допустили Сталин  и
коммунистические  вожди,  когда они отбросили  все возможности  на  Балканах
(март-апрель 1941 года, когда Гитлер вторгся в Югославию и Грецию) и  лениво
выжидали надвигавшегося на Россию страшного нападения или были  не  способны
понять, что их ждет. До тех пор мы их считали расчетливыми эгоистами. В этот
период они оказалось к тому же  простаками.  Сила,  мужество  и выносливость
матушки  России  еще   должны  были  быть   брошены   на   весы.   Но,  если
руководствоваться   критериями   дальновидности,  компетентности  стратегии,
политики,  то  Сталин  и  его  комиссары показали себя в  тот момент  Второй
мировой войны полностью растяпами."

     Если  руководствоваться  критериями  дальновидности  и  компетентности,
трагично, что  заговор командармов не состоялся и  у кормила  России остался
низколобый уголовник.
     И  совсем  уже худо  на душе,  когда думаешь  о  том, что после  Победы
правитель страны произнес холодный тост "за  великий русский народ", который
продолжал все так  же  морить  и  морочить,  а  слова  о  силе,  мужестве  и
выносливости матушки России  сказаны  не правителем ее,  а  лордом, которому
Россия нисколько не  матушка, а просто многострадальная союзница  в страшной
войне на ее территории.

     СВОДКА ГЛАВНОГО КОМАНДОВАНИЯ КРАСНОЙ АРМИИ за 22 июня 1941 г.
     "С  рассветом  22  июня  1941  года  регулярные войска германской армии
атаковали  наши пограничные части на фронте от Балтийского до Черного моря и
в  течение  первой  половины дня сдерживались ими.  Со  второй  половины дня
германские  войска  встретились  с передовыми частями  полевых войск Красной
Армии.  После ожесточенных  боев противник  был  отбит с  большими потерями.
Только  в  Гродненском  и  Крыстынопольском  направлениях противнику удалось
достичь незначительных  тактических  успехов  и  занять  местечки Кальвария,
Стоянув и Цехановец, первые два в 15 км и последнее в 10 км от границы.
     Авиация противника атаковала ряд наших аэродромов и населенных пунктов,
но  повсюду  встречала  решительный  отпор  наших  истребителей  и  зенитной
артиллерии,  наносивших большие потери противнику.  Нами  сбито 65 самолетов
противника" (ПРАВДА, 1941, 23 июня).
     Англичане тоже не  откровенничали  в сводках.  Но это... Не думаю,  что
нацистская пропаганда даже  в последние дни  войны научилась тому, что умела
советская в  самый первый. Но узнай население о подлинном  темпе продвижения
вермахта, о потерях, об отсутствии связи между армиями и фронтами, о реакции
самого вождя на весть  о нападении -- и не стало бы державы, лишь охваченное
паникой стадо.
     Слава  советской  цензуре. Если  конец  света цензурироваться будет  на
советский манер, человечеству уготован  пристойный уход со сцены. Цензура не
дала сработать фактору внезапности. Правда  не дошла до  масс. Свидетельства
беженцев глушились  фанфарными  маршами  и  грозными призывами  приравнивать
паникеров к диверсантам  и агентам.  Очевидцы, опасаясь стать  паникерами и,
таким  образом, диверсантами, предпочитали не  верить себе и бормотали, что,
наверно, это только у них так сложилось, а в других местах...
     Слава советской пропаганде. Деморализованная  опровержением ТАСС страна
усилиями пропаганды быстро оправлялась от шока внезапности и к сопротивлению
оказалась готова. Этот народ веками воспитывался в готовности к борьбе любой
ценой.  И пропаганда этого не упустила,  это она  развила,  создав нетленные
произведения искусства, шедевры песенного жанра, великие фильмы.
     Дух  населения  поддерживался,  но  положения  дел  на фронтах  это  не
улучшало. Жуков в качестве представителя Главного Командования отправился на
Юго-Западный фронт. На Западный посланы были Шапошников и Кулик.
     На Западном  фронте  представителям Ставки  ничего сделать  не удалось.
Шапошников сразу  же заболел -- он и был тяжело  больным человеком, страшные
вести  свалили его с  ног.  Кулик,  полное  ничтожество,  на несколько минут
слетал в Сувалковский выступ, иммитируя бесстрашную деятельность.
     Жуков  на Юго-Западном  фронте  сделал  все  возможное.  Он не позволил
отступлению  превратиться  в бегство.  Но  и  перейти  в  наступление ему не
удалось  несмотря на численное  превосходство сил Юго-Западного фронта. Ведь
это давно уже  не  был округ  Якира,  где  нарком Тимошенко  командовал лишь
конницей...
     26 июня Жуков отозван был в Москву ввиду катастрофического положения на
Западном фронте. Предотвратить катастрофу не удалось.
     Авторство  в  дальнейших  мерах  по  предотвращению   перехода  военной
катастрофы в падение  державы по праву  принадлежит прежде всего  солдатам и
командирам  Красной  Армии  во  всех  очагах  обороны,  бездорожью  западных
областей и лишь в третью очередь Ставке.
     Весь ход военных действий на  советско-германском  фронте на протяжении
1941 года был не чем иным, как срыванием графика наступавшего вермахта любой
ценой.  В контрнаступления в Белоруссии,  на Украине, у  Одессы,  Смоленска,
Брянска под колеса германской военной машины, чтобы затормозить ее и спутать
взаимодействие частей,  бросалось  неподготовленное ополчение, людское мясо,
зачастую безоружное.  К этому,  с позволения сказать, способу ведения  войны
вынудила неготовность к ней.
     Но то же можно было  сделать и  в  1940-м. Даже при  неготовности армии
потери  не  были бы так  тяжки, какими  оказались в  результате демонстрации
Гитлеру миролюбивой беззаботности.
     В 1941-м положение изменилось. Теперь Германии бить приходилось  бы уже
не  в  спину, а  в лоб.  Жуков  в  отчаянии  предлагал  упреждающий  удар по
сосредоточившимся  для нападения армиям  вермахта, но  можно верить маршалу,
когда в конце жизни он в беседе с К.Симоновым сказал,  что такой удар в 1941
году привел бы к еще более тяжелым последствиям.
     Что могло быть тяжелее осады Ленинграда и Москвы?
     Немедленное поражение в войне.

     * * *
     Ожидавшая    вторжения    Великобритания    пристально    следила    за
приготовлениями  Гитлера  на Востоке.  14  июня, в самый день  "Опровержения
ТАСС",  Разведывательный  комитет  представил  доклад  о вероятных  аспектах
советско-германской  войны.   В  докладе   отмечалось,  что  СССР   обладает
значительными  по  численности  формированиями,  но   вооружение   устарело,
оснащение связью  отсутствует,  а  командование  малокомпетентно.  Англичане
считали, что первая фаза вторжения, включающая оккупацию центральной Украины
и  Москвы,  займет  3-4,  самое  большее  6  недель.  По  докладу,  основные
последствия  для  англичан,  заключались в  том, что от  трети  до  половины
немецких сухопутных войск и авиации на протяжении этого времени будут заняты
на Востоке, и понадобится некоторое время, чтобы восполнить их и перебросить
обратно на  Запад. Это значило,  что  Гитлеру  придется на время -- вряд  ли
продолжительное -- отсрочить планы вторжения на Британские острова.
     О переломе в ходе войне и речи не было.
     Да и кто мог ожидать от обескровленного народа таких жертв?

     * * *
     В  непонятной  стыдливости  редкие авторы поминают -- а больше тех, кто
отрицает,   --  что  уничтоженные  деятели  партии  и  военного  руководства
представляли из себя лучшее, что было в советском обществе.
     Эти люди осмыслили историю и свое участие в ней, не всегда безупречное,
и извлекли  из этого  урок.  Они обратились  к попранным в революции семенам
общечеловеческого.    В   условиях    установившейся,   как   им   казалось,
государственности, они пытались  хранить эти семена. Они несли бремя морали,
права,  образования, воспитания. При несомненной  государственности мышления
их  отличала  способность  разбираться  в  материях,  выходящих  за  пределы
государственного. Чувство юмора, включая самоиронию. Умение  проводить досуг
помимо  застолья.  Манера   ходить,   говорить,   кланяться,  интересоваться
искусством и играть на музыкальных инструментах.
     Это  были люди, а не государственные куклы. Ни в коем случае не винтики
аппарата. Личности.
     Но "... помимо главной, очевидной,  безмерно страшной, но всем понятной
и  объяснимой беды,  которая обрушилась на  страну в  июне сорок  первого...
помимо этой  смертельной опасности существовала другая, дьявольская напасть,
невидимая и  вездесущая. Еще  до  того, как пришла явная и объяснимая драма,
она  высасывала из страны живительные  соки,  уносила, словно  тать в  нощи,
людей,  обезлюживала города и веси, иссушала плодородные  нивы  и  напускала
такого дурмана, что лютый враг казался людям самым дорогим и великим другом,
а друзья -- врагами народа." (Борис Панкин, "Четыре Я Константина Симонова")
     С  этим лютым врагом своего  и всех других  народов  во главе  страны и
вступил советский народ в войну.

     При  блистательных  тактиках  Тухачевском и  Уборевиче,  при гениальных
стратегах Якире  и  Блюхере Жуков  был хотя  и не сверкавшим выдумкой, но не
лишенным дарования и отлично подготовленным генералом Красной Армии.
     Чистка  РККА  сделала   его  единственным,   сочетавшим  мастерство   и
решительность.








     32. План "Барбаросса"
     Нападение  на  СССР  сравнимо  с  попыткой  убить  спящего.  Обсуждение
моральности опустим, времена "Иду на вы" миновали.
     Но  государство  -- не человек.  Спящий  проснулся. Гитлер полагал, что
СССР  не  успеет  развернуться   для  эффективного  сопротивления.  Он  худо
рассчитал  не  свои  силы,  а природные  условия. И противника.  Не вождя --
народ. Кроме того, в  ходе  военных действий  он и сам поспособствовал тому,
что противник пришел в себя.
     Однако начало было ослепительно.
     "В  результате неожиданно быстрого  захвата мостов создалась совершенно
новая обстановка."  -- Таков  первый день войны  в оценке танкового генерала
Германна Гота.
     Перефразируется это легко: благодаря Сталину, переправа танковых колонн
через приграничные водные преграды прошла так гладко, что возникли нежданные
и многообещающие перспективы.
     Новые  историки  в  рвении  любой  ценой  обелить  вождя  не  гнушаются
преданием  памяти павших.  Немцы считали  даже  убитых врагов,  но  особенно
пленных: их  надо было  конвоировать  и  хоть как-то кормить.  Три  миллиона
пленных к марту  1942 года  новые истолковали как отказ армии  защищать свою
страну. Ни  шок внезапного нападения, ни отсутствие радиосвязи между армиями
и фронтами, ни отсутствие директив о  действиях в случае нападения врага, ни
беспомощность командования во всех звеньях, ни слабая выучка войск и дефицит
стрелкового оружия  и  патронов  --  ни  один из  этих  факторов  у  них  не
поминается.
     Возможно,  такое  толкование  начала  войны кому-то кажется  заманчиво.
Новые обладают чутьем и опрометчиво не поступают. Может статься, они думают,
что излагают историю  в духе, угодном  современным  правителям  России. Если
так, они переусердствовали. До  смешного. Буквально носом в лужу. Нет ничего
важнее  для  любого правителя, как верность  его  граждан военной присяге  и
готовность  защищать  Родину от посягательств  ценой  собственной жизни,  не
взирая на отношения с властью. На том  стояла и стоять  будет всякая страна,
пока не отказалась от своей истории или не стала относиться к ней цинично.
     Даже  иные  писатели  из тех, кто цену стратегическим  талантам Сталина
знает и, подобно мне, описывая вождя, в выражениях всего  лишь не выходит за
рамки нормативной  лексики,  даже они в  повестях (романах)  изображают дело
так, словно Генштаб (конкретно  -- Жуков)  готовился  к  обороне и отражению
нападения в том именно  виде, в каком оно произошло, по главным направлениям
-- север, восток, юг. Но этого предположения ничто не подтверждает. У Жукова
ни  намека  нет  на  то,  чем именно  столь  напряженно занимался  Генштаб и
Наркомат обороны  в канун  войны.  Можно  предположить,  что,  после  окрика
Сталина   по   поводу  контрнаступательного  документа,  написанного   рукой
Василевского, Генштаб никакой инициативы проявлять более не смел и занимался
тем,  чем велел  вождь. Чем --  вот  вопрос! Не  похоже, чтобы подготовкой к
отражению агрессии, иначе разработчики плана  поделились бы ну хоть ошибками
своими, лишь  бы  не подвергнуться обвинению в бездеятельности --  тягчяйшем
для   военного.  Оборонческая  деятельность  вождем  была   запрещена,   вот
единственное объяснение. Приказано было  думать, что  пакт ограждает страну.
Ну, а  коли  так,  то  и впрямь  --  к  чему  вторые  эшелоны  для перехвата
несуществующего противника на стратегических  направлениях, которые  никогда
не  станут  фронтовыми...  Сталин  велел готовить  наступательные варианты в
уверенности,  что Гитлера опередит.  В результате  Красная  Армия к  обороне
подготовлена  не была по всему спектру -- ни тактически,  ни психологически,
ни материально.
     Тем не менее, все немецкие авторы отмечают упорное сопротивление уже на
пограничном рубеже.  В большинстве случаев оно  было легко  подавлено,  да и
бегство{49} имело место, неизбежное при наказуемости даже мысли  о возможном
нападении и -- ах! -- полной внезапности  разверзшихся вдруг  земли и  неба.
Там, где  войскам,  в  обход  вождя,  дали  приказ о повышенной  готовности,
вермахту пришлось туго.  На крайнем  юге и крайнем севере  успехи измерялись
десятками  метров. Зато в створе наступления группы армий "Центр"  в течение
22 июня сопротивление было сломлено, и вермахт вышел на оперативный простор.
     Но план  "Барбаросса" составлен был по  часовому  графику.  Ошибка  или
замешательство войск, вызывавшие задержку  в два-три  часа, уже выводили  из
себя  начальника  штаба сухопутных  войск.  Между  тем,  второй  день  войны
северный  танковый клин группы  "Центр" провел не  в борьбе с  резервами или
вторыми  эшелонами  Красной  Армии.  Он  воевал  с  дорогами.   Генерал  Гот
сокрушается: дороги,  помеченные на картах, все оказались грунтовыми. Дороги
в  заросших  соснами  дюнах Литвы. Танки размололи песок, а объезжать в лесу
забуксовавшие  машины было  не простой  задачей.  День  был  потерян,  а  на
следующий уже пришлось одолевать брошенные  наспех советские заслоны. Да, их
сметали. Но, чтобы смести, их приходилось атаковать. Спешиться, определиться
в  обстановке, уничтожить противника, собраться, погрузиться на транспортеры
-- все это была потеря времени, не предусмотренная планом,  и это затрудняло
захват европейской территории СССР до зимы.
     Что и было содержанием плана "Барбаросса".
     Любое содержание  неотрывно от способа выполнения, а в выполнение плана
фюрер внес изменение.
     Единственное, но фатальное.

     ***
     Не имеющий  в  военной истории соперников в известности план  войны под
звучным  названием "Барбаросса" у уроженцев СССР, знающих страну, ее прошлое
и уклад  жизни не по учебникам, вызывает при знакомстве  с ним  двойственной
чувство. В первом издании этой книги я о плане "Барбаросса" выразился так:
     "Наблюдается  некоторое  ослепление  этим  планом  многих  писателей  и
исследователей войны. Ему  посвящены книги  на всех языках. А ведь  план был
скорее желанием, чем реалией."
     Оно, в общем, так. Но, чем дольше  живешь,  тем яснее понимаешь, что об
одном  и  том же  можно высказаться  противоположно  --  и  оба  утверждения
покажутся верны,  вроде: "Все  мы похожи,  как две капли  воды" или  "Все мы
различны  и  движимы разными мотивами".  Жена  дяди,  некогда  суфражистка и
оригиналка,   любила  цитировать  этакого  квази-интеллигента,  не  имеющего
мыслей, но желающего выразиться, и звучало это  так: "С одной стороны то оно
конешно.  Но ежели взять в  рассуждение со  стороны  ентаких  вещев,  то оно
вообче. По крайней мере -- во!" Когда речь заходит о плане "Барбаросса", так
и  тянет повторять  это бессмысленное  глубокоумие. Потому что  и  впрямь, с
одной  стороны, план  --  типичное  "гладко  было  на бумаге, да  забыли про
овраги, а по ним ходить". А с другой -- он поражает комбинацией сковывающего
нападения  на   всем  протяжении   госграницы  (советские  военачальники  не
позабудут об  уроке!)  с  этим  стремительным,  буквально  шпажным выпадом и
точным уколом в сердце --  в Москву. Да, русские овраги, да, русские дороги,
и, конечно же, чернозем,  даже  летним хорошим ливнем превращаемый в липучий
наворот  на  колесах,  А  все  же  нам,  свидетелям,  трудно  отделаться  от
впечатления  -- особенно  теперь, после  шока развала державы  в  одну ночь,
после Беловежской пьянки, --  что, быть  может, один дождь или одно  роковое
решение  отделяли дерзкий план от воплощения  в  победу. В победу  над нами.
Такой план мог задумать лишь эрудит, понимавший, как централизована в России
власть и как решающ захват властного центра страны. Тянет думать, что план и
задуман был не немцем, а русским.
     Это не был русский. План по поручению начальника штаба сухопутных войск
генерал-полковника  Франца  Гальдера  набросал  начальник штаба  18-й  армии
генерал-майор Эрих  Маркс  (Marcks).  (Отсутствие  приставки "фон"  заставит
много сердец сжаться от этой фамилии.)
     В  1940-1941  годах  вермахт  был  великолепен.  Выучка и опыт  личного
состава в сочетании с механизацией, инженерными войсками, надежной  связью и
четкой организацией тыла подкреплялись мощью офицерского корпуса.  Богатство
игрового  мышления  генералитета  дополнялось  коварной  политической  игрой
Гитлера,  обеспечивавшей  вермахту  условия  внезапности  и,  следовательно,
безраздельное  владение  инициативой.  Ошибка  не учитывать  и  фанатическую
любовь солдат к  великому фюреру,  положившему курицу  в  каждую  кастрюлю и
превратившему побежденных в победителей.  Поскольку в сочетании  с люфтваффе
вермахт был военной машиной,  способной  перемалывать численно превосходящие
силы любой  армии мира, генерал Маркс предложил напасть по всей границе СССР
и  тем лишить  Красную  Армию  свободы  маневра,  но на всякие  возможности,
возникающие при внезапном нападении, не отвлекаться, а создавать  обстановку
активно  и  целенаправленно.  Основной  удар  планировалось  нанести двойным
танковым  кулаком   из  Пруссии  и  Галиции  на   узком  фронте  с   высокой
концентрацией сил севернее и южнее Припятских болот, соединяя обе  стрелы на
плоскогорье  восточнее  болот   в  направлении  Москвы.  Цель  --  окружение
советских армий на пути к столице. А механизированный  клин, фланги которого
обеспечивались  группами  "Север"  и  "Юг",   не  вовлекаясь  в   ликвидацию
окруженных, справиться с которыми  поручалось  пехоте, должен в обход  их не
теряя  времени  резать  наспех  брошенные  на  перехват  советские дивизии и
продолжать движение с целью окружения{50} Москвы и оккупации индустриального
района Горького. Такой бросок при внезапном нападении не оставлял времени на
развернутую мобилизацию и устройство обороны на пути к  столице. Взятие (или
изоляция)   Москвы  и  захват  индустриального   района   планировались   до
наступления  холодов, к концу  августа  (в  худшем  варианте --  к  середине
сентября).  Затем,  если бы  государственная  система  еще не  рухнула, удар
наносился в направлении бакинских нефтяных полей.
     Европейская  территория СССР  выполнением  такого плана  рассекалась на
части,  которые,  в  свою  очередь,  тоже подвергались иссечению  мобильными
клиньями. (Эффект внезапного появления нескольких мотоциклистов на скрещении
путей  в тылу обороняющихся войск теперь вряд  ли может быть представлен...)
Московский узел коммуникаций в  руках вермахта делался средством  переброски
войск  в  любом  направлении.  Ленинградский  район  отдавался   финнам,   а
украинский, если  не капитулировал с оставшимися  на нем войсками, принужден
был бы  обороняться  перевернутым  фронтом, обращенным  на  восток.  Оборона
перевернутым  фронтом  малоперспективна  и  сама  по  себе, а когда отражать
натиск приходится со двух сторон, то и вовсе безнадежна.
     Такое  выполнение  замысла влекло  за  собой  распад  державы ввиду  ее
многонациональности, а дальше следовал раздел  ее территорий -- совсем как в
случае с Польшей, -- но не двумя хищниками,  а мелкими и крупными мародерами
типа Турции, Финляндии, Японии, Румынии, Венгрии...
     Эрих фон Манштейн пишет в мемуарах, что, не допущенный в то время ввиду
незначительности своей  должности (корпусного командира) к обсуждению  плана
"Барбаросса",  он хочет все же отметить недооценку  Гитлером Красной армии и
мощи СССР, уничтожение государственности которого на протяжении одной летней
кампании осуществимо было лишь при помощи изнутри.  Это, в общем, повторение
мысли фельдмаршала  фон Рунштедта,  противившегося войне и сказавшего в  мае
1941, что "Война с Россией -- бессмысленная  затея, которая,  на мой взгляд,
не может иметь счастливого конца. Но  если, по  политическим причинам, война
неизбежна, мы должны согласиться, что  ее нельзя  выиграть  в  течение одной
лишь летней кампании."
     Фон  Рунштедт   принципиально  был   против  войны{51}.  Фон   Манштейн
принципиально не  возражал, он  просто желал еще и помощи изнутри. Блестящий
тактик, но не  стратег, Манштейн  упустил  то же, что  и  Гитлер: по замыслу
Маркса, взятие Москвы вскоре после начала кампании  и было тем деструктивным
фактором, который равнялся помощи изнутри и становился решающим для  развала
режима.
     Свой  набросок  генерал  Маркс  подготовил  уже 5  авгуска  1940  года.
Набросок лег в основу плана, представленного Гитлеру 5 декабря.
     Здесь не место  анализу  тонкостей.  Это задача даже и  не историков, а
военных  аналитиков, и они,  если цивилизация  устоит  и  выживет, еще долго
станут  спорить,  моделируя ситуации  при  помощи компьютеров  и,  возможно,
контраргументируя  тем,   что  генерал  Маркс  исходил  из  данных  немецкой
разведки, занизившей численность противостоящих советских армий.
     Да,  трем  с  половиной  тысячам   немецких  танков  противостояли  (по
советской  статистике!)  десять  тысяч советских. Да,  такого  превосходства
немцы не ожидали. И  что же? Не расколотили они и  это? Даже если  признать,
что  качество{52} советских  танков в среднем --  в  среднем! -- и было ниже
качества  немецких, вряд  ли советское командование согласилось бы на обмен.
Обмену  подлежало умение использовать танки. Но об этом  мы уже погоревали в
первой части книги, а теперь -- что ж, теперь оставалось лишь воевать с тем,
с чем вступили в войну.
     Серьезнее  другое:  при  разработке  своего   стратегического  наброска
генерал Маркс оказался скован  в  главном его пункте  -- в концепции двойной
стрелы, которой  предстояло  в  кратчайший срок согласованно  обойти Пинские
болота и встретиться на днепровском Левобережье для удара на Москву, оставив
позади  массу окруженных войск  и  -- взятый Киев. Гальдер ограничил  размах
генерала.  Распыление  на  две цели  --  на  Киев и Москву  --  он  посчитал
нереальным. Он решил, что и одной Москвы  будет  довольно и  тем самым  даже
увеличил авантюрный наклон плана.
     Или -- смелость его. Смотря как смотреть.
     Да, план был  авантюрой.  Но разве  не  авантюра любой поход? А  уж  на
Россию!.. Не  зря  начальник  оперативного  отдела OKW  (Генерального  штаба
вермахта)  генерал Вальтер Варлимонт писал: "Не было тщательно  продуманного
плана,  как  базы действий против  России,  подобно  тому,  как это  было бы
сделано в старые времена Прусско-Германским Генеральным штабом."
     Авантюра, да. И все же...
     У многих, едва  ли  не у всех, с кем  говоришь  на  эту тему, возникает
вопрос: "Как Гитлер вообще  решился?  Как  его генералы  не ополчились  и не
отвратили  его от этой  мысли?  Пусть  это называется  СССР, пусть уничтожен
комсостав, а вооружение устарело. Но все равно это - Россия!"
     Справедливо  заметил  в  своей книге  "Гитлеровские  танки  на Востоке"
американский  военный аналитик  Рассел  Столфи: и почему это считается,  что
Гитлер  обречен был с самого  начала,  с  момента,  когда принял  решение  о
вторжении? Замечание  несомненно относится  к  тому  забываемому  факту, что
британские  военные  перед  вторжением  Гитлера  в  Россию мрачно  оценивали
длительность кампании между четырьмя и восемью неделями...
     Да, фюреру было страшно. Но разгромом Польши и выходом лицом к лицу  со
Сталиным  он не  оставил себе выбора. Он  знал, что  Сталин  готовит  удар и
нанесет его в спину, едва вермахт ввяжется в серьезные действия  с  Англией.
Ему казалось  -- не без основания, -- что из двух зол он выбирает меньшее. А
те,  кто, подобно  Бломбергу,  Фритчу, Беку предвидели катастрофу  при любом
нарушении стабильности в Европе, а поход на Восток и вовсе считали безумием,
удалены были или ушли из армии еще до  похода. Иные сопротивлялись, но не до
отставки. Фон Рунштедт прямо заявил свое мнение. Фон  Бок, напротив, считал,
что, если и можно победить Россию, то лишь молниеносным ударом. Он, конечно,
знал работы комдива Свечина, генерала  царской  армии,  теоретика, стратега,
еще  в  двадцатые,  в пору  сотрудничества  РККА  и  рейхсвера,  писавшего о
молниеносной войне, как  о самоубийстве. Но в  противоположных  утверждениях
нет авторитетов. Или, если угодно, Федор фон Бок  не меньший  авторитет, чем
Александр Андреевич Свечин. В таких делах успешен тот, кто не придерживается
правил, и победителя не судят.
     А  молодые  генералы,  те просто поверили  в фюрера. Поверили  в  удачу
смешного, напыщенного человечка. Некоторые его даже  полюбили. Да и как быть
с фактами? Фюрер пренебрегал логикой -- и оказывался прав, один против всех.
     Все  опасались вступления  в  Рейнскую  область,  предрекая интервенцию
союзников, -- он ввел туда войска, и ничего не случилось.
     Все предупреждали  его  против аншлюса  Австрии,  -- он  сделал это,  и
ничего не случилось.
     Призывали  проявить  сдержанность с  Чехословакией, -- он слопал ее,  и
ничего не случилось.
     Предсказывали  страшную  конфронтацию  с  англо-французским  блоком при
нападении  на Польшу, -- но объявленная союзниками война оказалась  блефом и
не помогла Польше, разодранной в считаные дни.
     А блеф союзников окончился  падением  Франции, притом в  сроки, каких в
мире никто не смел предвидеть. Молниеносно!
     Под  его  знаменами  они  совершили такие  подвиги! Он  выпустил  их на
простор,  он  давал  им шансы,  один за другим. Конечно,  об этом не говорят
вслух,  --  но  у   какого   профессионала   не  забьется  сердце  от  таких
возможностей?  Молниеносная  кампания  в  Польше.  Молниеносная  кампания  в
Европе. Почему  не  быть  молниеносной  кампании в  России? Франция разве не
казалась непобедимой?
     Один  из компонентов успеха -- уверенность лидера.  Гитлер  накачал  их
уверенностью, что Россия -- колосс на глиняных ногах.
     Был ли он убежден в  этом? Не вполне. Против Сталина у Гитлера не  было
выхода. Нападение СССР на Германию  в любой удобный  для  Сталина  момент --
секрет  для  предубежденных историков, но для фюрера  это  секретом не было.
Опережения было не миновать.
     Да,  захват европейской территории  СССР  на  протяжении  одной  летней
кампании  был  авантюрой. Но  и  авантюры  завершаются  триумфами.  Безумные
предприятия. В  сущности,  дело  нередко сводится  к одному:  достаточно  ли
предприятие безумно, чтобы стать успешным?
     План,  предложенный  Гитлеру  на утверждение 5  декабря  1940 года, был
именно таков. Безумие его было гениально.
     Но гений не любит правок, а Гитлер утвердил план с поправкой.
     С единственной. И -- фатальной.

     * * *
     Западные   районы  СССР   расстилались  перед   вермахтом,  как   сцена
грандиознейшего  в  истории военного  спектакля.  Погода сияла. И  тот,  кто
задумал  и осуществлял  все  это,  трепетал, но  предвкушал  зрелище. Он был
обречен опытом Наполеона.
     Парадокс? Отнюдь. От уроков  великих  людей  отрешиться  не  просто,  и
участь  Наполеона, сломившего свое могущество в Москве, пугала. Гитлер решил
сделать свою кампанию отличной от наполеоновской.  Чем, бысторотой? Наполеон
проделал путь от  Березины до Москвы за  три месяца. Новые средства  ведения
войны позволяли сделать это  быстрее.  Но главное отличие своей  кампании от
наполеоновской  фюрер полагал не в быстроте -- в глобальности. Выход до зимы
на линию Астрахань-Архангельск.  Завершение кампании до холодов  захватом не
Москвы,   а  всей   европейской  территории  СССР.   Лишить  страну   армии,
промышленного  потенциала,  людских резервов,  нефтяных  ресурсов,  и притом
отсечь ее от внешнего мира.
     Жуков  еще  в  1942 году со свойственным  ему военным лаконизмом сказал
Илье Эренбургу: "Немецкую  армию развратила  легкость успехов."  Этот скупой
анализ требует  внимания не только потому, что сделан Жуковым, но и по сумме
обстоятельств.  Победы  начала  войны  следовали  за  кампаниями  в  Польше,
Франции, Норвегии, Греции, Югославии.  Они  вскружили много голов. И Гитлер,
завороженный  губительным  захватом Москвы Наполеоном,  отодвигал  Москву  в
пользу фланговых  операций.  Пожалуй, все же не учитывал того, на что  делал
ставку  генерал-майор Маркс,  - что в  наполеоновские времена Москва не была
столицей,  а  теперь стала. Фюрера  и  многих  из  его  окружения  восхитила
резвость вермахта и  отрешиться от геополитического взгляда на  кампанию они
не сумели.
     Великая Армия  Наполеона погибла  потому, что  война  в  России  ее  не
питала, как кампании в Европе. В Европе армия жирела, а в России фуражиры не
справлялись   с  трудностями,  обусловленными  узким  фронтом  вторжения   и
единственной коммуникацией, терроризированной к тому же партизанами.
     Война  должна  кормить   себя!   Захватывать   территории!   Уничтожать
население! Лишать врага людских резервов, промышленности, сырья, дорог!
     Как-то все показалось возможно. Бравурный марш вермахта в июне причинил
роковое  решение, принятое  Гитлером и  приведшее его к быстрому поражению в
войне, которая могла быть  выиграна  или, что  вероятнее, тянулась бы  очень
долго.
     Объяснение  этому последует. Пока отметим, что фюрер отчетливо  -- быть
может, даже слишком -- понимал вовлеченность в войну  с Британской империей,
поддерживаемой  Америкой.  Уж там-то  дело  годичной кампанией не обойдется.
Ресурсы нужны, много ресурсов. А они в России.
     А в схватке с Россией -- с Россией! -- фюрер  ввел  в игру  все  козыри
сразу. Более того,  с успехами на Восточном фронте  он велел снизить уровень
военного производства, а плоды  его (например, танковые моторы, они годились
и для  моделей, находившихся в разработке) в  распоряжение действующей армии
по ее запросам не передавал и  складывал про запас, на будущее. Он, кажется,
последним из всех  понял, что,  не  выложись с  Россией тотально  с  начала,
никакого будущего не видать.
     Имелись и тонкости.
     Наполеон  полагал,  что  единственный генерал у  русских  -- Багратион.
Вторгшись, обнаружил  недюжинного  Барклая,  Раевского,  Дохтурова,  стойких
Тучковых, Коновницына...  Оказалось, что имен у  русских не было, а генералы
были. Но  цари  не  чистили  армию,  а  фюрер  не  поверил  в  капитальность
сталинской чистки: ведь Халхин-Гол состоялся уже после чистки. И, хотя затем
последовала жалкая финская кампания,  фюрер  при  осуществлении "Барбароссы"
требовал равномерного  наступления,  без  выступов,  которые  вызвали  бы  у
русских соблазн отсечь их. Он панически боялся клещей.
     На деле летом 41-го вермахт мог воевать смелее.
     В книге воспоминаний маршал В.И.Чуйков  утверждает, что взять  Берлин и
окончить  войну  в  феврале 45-го года помешала боязнь  флангового удара  со
стороны северной группировки вермахта. Со временем, вероятно, и этот вариант
будет   обкатан  историками-компьютерщиками,  но   несомненно,  что  в  45-м
советские армии  воевали куда академичнее и с меньшим риском, чем в 41-м или
42-м. Если даже рассуждения Чуйкова о возможных сроках взятия Берлина и были
верны, то на результате войны  эта академичность советского  командования не
сказалась.
     Академичность фюрера стоила нацистам победы.

     * * *
     Беглого взгляда  на  карту СССР достаточно, чтобы  вызвать  сомнения  в
реальности  захвата территории,  намеченной  к  захвату на протяжении летней
кампании 1941  года по линии Волга --  Кама -- Северная Двина. Разве думать,
что, дескать,  до сих пор мы будем наступать, перемалывая советские армии, а
дальше  армий уже не будет, настанет  коллапс  власти, и мы уже не наступать
будем,   а,   так   сказать,   распространяться.  Насаждать  комендатуры   и
ликвидировать партийных функционеров. И все.
     Потом генералы  станут  печаловаться, что пошли  на поводу  у  Гитлера.
Скажут,  что предвидели: "...  предстоит кампания  на обширной территории  с
суровыми  климатическими  условиями,  со  слаборазвитой   сетью   дорог,   с
многочисленным и любящим свою родину населением..."
     Вот уж это и впрямь такое размахивание кулаками после драки!
     Откуда  сетования  по  поводу  дорог,  если подготовка  настолько  была
небрежна,  что  разведка  не  удосужилась   пройтись  по  этим  дорогам?  (А
возможности были!) Откуда  это любящее  свою родину население там,  где речь
шла о конгломерате? Так, в конечном  итоге, можно назвать  любую империю, но
конечный  итог  редко  наступает  вследствие  войны,  напротив,  война,  как
правило,  сплачивает  конгломераты.  Рим -- яркий тому  пример. Кстати, этот
парадокс был предусмотрен? Как? Уничтожением евреев? Приказом  о комиссарах?
Провозглашением славян недочеловеками?
     А  погодные условия? Первый же легний ливень помешал вовремя закупорить
котел у  Минска, чем вызвал  расстройство Гальдера и истерику фюрера. К чему
же  упоминание  о  климате в мемуарах  генералов,  которые  уразумели  смысл
русского слова  распутица лишь  вытаскивая  ноги  из  собственных  сапог,  а
солдаты  оказались  раздеты  перед  лицом  зимы,  а основной тягловой  силой
вермахта стал в  конце концов миллион  лошадей, гибель которых, кстати,  еще
одна  трагедия  войны, просто она тонет в гибели десятков миллионов людей? А
как  учитывалось  то,  что  победы даются, но лишь ценой обучения битых? что
бьющие  и  проморгаться  не  успевают,  как  получают  ответный   удар?  Это
принималось  во  внимание? А расход  горючего на  русских дорогах? А  расход
горючего  на перевозку того  же горючего на плече, постоянно возраставшем по
мере продвижения?
     Молниеносность.  Один  ответ.  На  молниеносности  построен  был  план,
представленный Гитлеру.
     Военным не  пристало ссылаться на дороги, погоду, климат:  на войне как
на войне. Но, похоже,  на  одно они ссылаются не  зря: на изменение Гитлером
первоначального плана.
     Но и здесь они пошли на поводу у фюрера: позволили ему изменить план!
     Очень раздражала советский официоз следующая фраза английского военного
аналитика Лиддела Харта  из книги "Говорят немецкие генералы":  "Россию спас
не  прогресс,  а,  напротив,  отсталость.  Если  бы советский  режим дал  ей
дорожную  систему,  хоть  сколько-нибудь  сравнимую с той, что  существует в
западных странах, Россия  была  бы  раздавлена в  короткое  время.  Немецкие
механизированные силы  были  задержаны состоянием  ее дорог." Даже теперь не
без робости цитирую я  эту фразу.  Она  сказана уже не Германном  Готом и не
другими генералами, с  коими  беседовал  Харт. Она  сказана  самим  Лидделом
Хартом, нашим союзником в минувшей войне.
     И это не  преувеличение. Если бы  не бездорожье, то жертвы,  понесенные
Россией в  той страшной войне,  были бы еще страшнее. А  так  - сама  родная
земля,  размолотая  гусеницами немецких танков и  колесами машин,  обороняла
своих защитников.  Ну, а  дальше уж, конечно, кровь и кровь. И благоприятные
пируэты вражеского главнокомандущего.
     Конечно, план всей войны не может быть разработан детально,  эта утопия
никакому   военному  и  в  голову  не  придет.  Война  --  это  выбор  между
возникающими оперативными возможностями. Сметывается общий план. А дальше --
по обстоятельствам. Не зря  блестящий тактик Манштейн признает, что для него
самым сложным  в начальный период войны был выбор направления  движения: все
направления были равно доступны.
     И,  кстати,  не всегда  выбирались безошибочно.  Но  решающим просчетом
стали  не  тактические ошибки генералов,  а стратегическое  решение Гитлера.
Решение  не  спонтанное,  а  загодя  предусмотренное  при утверждении плана.
Вписанное  в  качестве поправки. Вполне вероятно, что  поправка решила исход
кампании 1941 года, а в конечном итоге и исход войны.
     Но  пока  все  шло  дивно.  Потрясающий  успех  обнаружился  именно  на
Московском направлении. Уже тогда  наметился отрыв фон Бока от  группы армий
"Юг".  Захват  переправ праздновался  вовсю, а вестям о  подлинном состоянии
того, что на картах было помечено дорогами, особого значения не придавалось.
Пленение масс  войск  толковалось, как отказ армии сражаться за  Сталина,  а
ожесточенное   сопротивление   --   как   случайные   очаги,    где   засели
фанатики-комиссары. Даже упорство зашитников Брестской крепости объяснили  и
успокоились: комиссар ведь еврей, вот  он и держал оборону! Фюреру, а вместе
с ним и командованию вермахта сразу стало легко и просто.
     По мере ожесточения сопротивления фюрер  все  больше увлекался  задачей
уничтожения или пленения всей Красной Армии.
     Эта цель числилась первой в списке приоритетов.
     Второй -- захват территории.

     33. Выполнение плана "Барбаросса"
     Неприятности  для  вермахта,   как  отмечено  выше,  начались  уже  при
утверждении  плана. 18  декабря  1940  года  план  был Гитлером  утвержден с
единственной поправкой: группа армий "Центр" (фон Бок) по достижении позиции
для броска на Москву (плоскогорья восточнее Минска) должна приостановиться в
готовности помочь соседям -- группе армий "Юг" (фон Рунштедт) и группе армий
"Север" (фон Лееб).
     Это  и  есть  элемент  гения, которым  фюрер германского народа освежил
план, поправив заурядно мыслящих генералов и делая свою кампанию отличной от
наполеоновской:  цель  не  Москва,  а  вся  европейская территория СССР плюс
Москва. Москва лишь увенчает захват территории с ее ресурсами.
     В книге Лиддела  Харта "Говорят немецкие  генералы"  приводится  беседа
автора  с  фон Мантойфелем, который  не раз был  гостем фюрера  в  приватной
обстановке.  Мантойфель засвидетельствовал, что Гитлер  был неплохо знаком с
военной литературой, и он, Мантойфель, не имел случая возразить фюреру, если
разговор касался  материй на  полевом уровне военного ремесла:  о  свойствах
различного вида оружия, о влиянии местности и погоды, о  настроении и морали
войск (в  чем Гитлер  особенно  был  силен).  Но он  не  имел  ни  малейшего
представления о стратегии. Он знал,  как сражается дивизия, зато  понятия не
имел  об армейской  операции.  Политическая  и дипломатическая  изощренность
фюрера,  позволившая ему взойти к власти и покорить пол-Европы, сочеталась с
полным  провалом в  полководческом  даре. Подобным  образом  и генералы  его
(Маркс,  фон  Бок,  Гудериан,  Гот), обладавшие стратегическим  талантом, не
умели определить момента для нападения. Разница в том, что, не обладая таким
даром, они  влиять на политику  Германии и  не пытались, а  Гитлер, профан в
военном деле, возомнил себя гением, и влияние его было решающим.
     Возможно,  сознание  политической  некомпетентности  поясняет  причину,
удержавшую   генералов   от   решительного  выступления   против   поправки,
превращавшей войну  молниеносную в обычную. Многие авторы удивляются, что не
возразили ни  главнокомандующий сухопутных войск фон Браухич,  ни  начальник
штаба Гальдер, ни  фон  Бок.  Прежде  всего, нет  доказательств, что  они не
возразили. Протест  их не был достаточно решителен, не до отставки - это да.
И  потом,  лишь  Гальдер  и  фон Бок были убежденными  сторонниками генерала
Маркса.  Остальные  участники  совещания  мыслили  слишком  академично   для
рискованного рывка на Москву мимо Киева, разве  что Красная Армия равномерно
откатывалась  бы  по  всему фронту.  А  фон  Бок  и Гальдер,  оказавшись при
обсуждении  в  меньшинстве и трезво  оценивая свои  дипломатические чары, не
стали ломать  копья. Может  статься, что  фон  Рунштедт  пойдет  по  Украине
бодрее,  чем фон Бок по Белоруссии. Может статься, что они обойдут танковыми
клиньями  Пинские  болота  синхронно.  Может статься, еще  до  захвата Киева
развалится большевистский режим. Словом, дело само себя  покажет, и тогда, в
ходе  войны,  самый успех наступления настроит фюрера  в  пользу Московского
варианта, неопровержимого  настолько, что  выгоду его доказать не легче, чем
аксиому.
     Простые истины труднее всего доказуемы...

     * * *
     Здесь не обойтись без небольшого отступления.
     Ко  время разработки  "Барбароссы" повержены  Польша и  Франция, не без
помощи  фюрера  едва унес ноги экспедиционный корпус Великобритании, немалый
понеся урон. И странно прозвучит, что, оказавшись внезапно,  в общем, втянут
в войну  с  Францией  и  Великобританией,  Гитлер не смел и  планировать  их
разгрома.
     9  октября  1939  года  Гитлер  издал  директиву: не позднее  12 ноября
нанести удар  на Западном  фронте.  Цель  удара -- "...разгром максимального
количества французских и  союзных войск  с  одновременным  захватом возможно
большей части территории Бельгии,  Голландии и северной Франции как базы для
морской операции против Англии и создания широкой защитной зоны для Рурского
района".
     Звучит  громко,  а  на  деле  даже при  успехе операция  сулила  захват
каких-то   40   миль   бельгийского  побережья  в  качестве  плацдарма   для
гипотетической  высадки в Англии. Зато при  неудаче это осеннее вторжение --
война ведь не всегда идет по шоссе  --  вело к вязкой позиционной  борьбе во
Фландрии, к повторению пройденного на полях Первой Мировой. Директива просто
отражала страх фюрера, что Франция оккупирует Бельгию и укрепит ее границы.
     Гальдера и Браухича  мутило  от  этого  плана,  но,  памятуя  о  судьбе
предшественников,  они  не противились. К несчастью  для цивилизации, плохая
погода, подозрение в утечке информации  (ложное,  как оказалось) и, главное,
оппозиция    тех   высших   германских   офицеров,   кто,   в   отличие   от
главнокомандующего  сухопутными силами и  его начальника штаба, не опасались
за  тепленькие  местечки,   привели  к  отсрочке  плана,   тем   паче,   что
генерал-майор  Эрих фон  Манштейн предложил  план более цельный,  каковой  и
утвержден был  18 февраля.  План предусматривал наступление  через Арденский
горно-лесной массив, где удара никто не  ждал  и где он был  вскоре нанесен,
приведя Гитлера к господству над Европой.
     Нерешительный  вариант  плана кампании  на  Западе,  отражавший  боязнь
Гитлера допустить  союзников  в  Бельгию,  обнаруживал нервическое  свойство
фюрера  гнаться за  любой целью.  В ход кампании на  Западе он вмешался лишь
однажды, выручив у Дюнкерка с  далеко  идущим политическим замыслом (который
не  оправдался)  английский  экспедиционный  корпус.   Но,  благодаря  своим
генералам, он получил все же возможность победно топнуть ножкой -- известный
кадр! -- у компьенского вагона.
     Дюнкерк был не последним актом военного творчества фюрера. Но следующее
прямое  вмешательство  в руководство войсками  на  театре  военных  действий
обошлось ему куда дороже дюнкеркского афронта...
     Все  же, говоря  о кампании в России,  надо  постоянно  помнить о  ряде
предшествовших великолепных операций вермахта  и  люфтваффе. Без учета этого
не воссоздать  достоверного  фона  опьяненности могуществом  военной  машины
рейха.  Кампании  эти и впрямь спланированы  были  с последовательностью,  а
осуществлены с  четкостью  часового  механизма, с энергией  и натиском столь
неумолимыми, что это повергло  мир в  оцепенение. Практически бескровно была
оккупирована  Норвегия.  Крит  захвачен  воздушным  десантом.  Вторгшись  из
Болгарии, Венгрии и Австрии,  вермахт в течение восемнадцати дней покончил с
Грецией и Югославией.  Общие  потери убитыми и  ранеными  составили  пять  с
половиной  тысяч. По  сравнению с рейхом  противники  были  малы,  а Гитлер,
поставив  задачу  оккупации  Балкан,  в  детали  не  входил, ибо  занят  был
предстоящим вторжением в Россию. Подготовка на Востоке делала особый упор на
внезапности.   Внезапность    давала    безмерные   преимущества.    Поэтому
дезинформацией  Гитлер  занимался лично  и с предельным  тщанием.  (Мелочам,
вроде оценки состояния дорог, он времени не уделял...)
     Вермахту на  Балканах  предоставлена  оказалась полная  свобода,  и  он
показал класс в проведении глубоких операций того типа, какой разрабатывался
репрессированными командармами РККА и для  Красной Армии оказался  похоронен
вместе с ними.
     Вопреки  распространенному  мнению,  война  на  Балканах  не  отсрочила
выполнения плана "Барбаросса" (из-за  поздней весны и  дождей дороги в Росии
все еще подсыхали) и не  ослабила удара. Напротив, к  началу кампании против
СССР вермахт после балканской разминки подобен был новой сверхмощной машине,
прошедшей обкатку и трейнинг персонала в условиях,  максимально приближенных
к реальным.
     На рассвете 22 июня адская машина двинулась на восток.

     * * *
     Хоть  ошибки  вермахта   здесь  не  рассматриваются  ввиду  ничтожности
тактических просчетов  генералов  по сравнению  со стратегическим  просчетом
фюрера, надо отметить: Гепнер, Манштейн  и командующий группой армий "Север"
фон  Лееб,  да и  все руководство сухопутных  войск не  использовали падения
Даугавпилса для взятия Пскова уже 2-4 июля. Подтяни они к  56-му болтавшийся
без дела 41-й танковый корпус  Рейнхардта, одной лишь дивизией участвовавший
в  упорных  танковых  боях у  Резекне, --  и  падение Пскова делало  падение
Ленинграда неизбежным в июле, сходу,  без  предоставления городу времени  на
подготовку обороны. Танковая группа Гепнера  с 22 июня до 14 июля прошла 750
км  вглубь  страны.  Как  будто неплохо.  Но всякому  понятно,  что  падение
Ленинграда  в июле смещало и  без  того шаткое равновесие  всего  советского
фронта.
     Катастрофа  в  Белоруссии,  на направлении  главного удара группы армий
"Центр", открыла ей дорогу на Смоленск и  Москву. И 2 июля танковый клин фон
Бока вышел  в  район Ярцево, восточнее  Смоленска,  на то самое  плоскогорье
восточнее Пинских болот, исходный плацдарм для удара на  Москву, где генерал
Маркс  намечал синхронное слияние стрел  групп "Центр" и  "Юг". Великолепные
танковые  командиры  Гот  и  Гудериан рвались  вперед, нацеленные  на  район
Москва-Горький -- сердце промышленности, сердце  страны. Они вполне отдавали
себе отчет  в том, какую панику и ужас  сеют  совместно с прикрывавшей их  с
воздуха  люфтваффе.  Горящие  села и  поля они оставляли за собой в качестве
ориентира для авиационной  поддержки, пожарами грубо обозначая свой передний
край  и  указывая  на  объекты  по фронту,  подлежащие удару с воздуха. Опыт
прошлых побед придавал  им  уверенности  в себе. Их не заботили  фланги, они
верили в пехоту. Их не трогал расход горючего, война лишь началась, горючего
было вдоволь. Они шли днем и ночью, разрезая  коммуникации, громя гарнизоны,
а  основная  масса  советских войск  в  районе Смоленска  исходила кровью  в
полуокружении,  в плохо  координируемых  атаках, не замедлявших  наступления
танкового  клина.  Ворвись он в  Подмосковье  с его развитой сетью  дорог  в
июле-августе, когда погода была превосходна, вермахт  свеж, а о снятии войск
с Дальнего Востока лишь подумывать начинали -- как это было бы худо...
     И  тут  вмешался  Гитлер. 3  июля,  еще не  категорически,  он  пытался
остановить  фон  Бока,  выдержавшего  ради  дальнейшего  движения  к  Москве
свирепое столкновени  с ним  и Гальдером  (?!), опасавшимися за фланги.  Для
Гитлера  успех  наступления  выражался  цифрой  пленных  (чем  в  Балканской
кампании  он не  интересовался). А  фон Бок  понимал  значение деморализации
противника,    кратковременность   этой    деморализации   и   необходимость
использовать  ее  с максимальной  энергией  для  еще большей деморализации и
достижения  главной цели -- выигрыша войны.  Для  этого нельзя Красной Армии
давать передышки, удары должны сыпаться на нее градом, и вермахт способен на
это, он мобилен!
     Но  такие  вещи  диктаторам  не разъясняют.  В аудиенциях нельзя  учить
властителя аксиомам стратегии. Приходится делать  вид,  что вожди и сами все
понимают.  Положение обязывает.  Положение солдата перед  главнокомандующим.
Все  же разгневанный фон Бок ответил,  что на пути к  Смоленску уже  взято в
плен более ста тысяч русских и эта цифра растет ежедневно.
     Ему удалось отстоять свое мнение. Не надолго.
     Наиболее интересно в этом эпизоде изменение позиции Гальдера.
     После  войны,  анализируя  в  беседе с  Лидделом  Хартом причины  срыва
молниеносной войны,  Гальдер  и фон  Рунштедт назвали  одной  из  главнейших
причин неожиданную многочисленность советских войск на Украине. В  оригинале
у Харта  стоит слово awkward,  что в переводе означает неуклюжий,  неловкий,
неудобный, затруднительный. Интерпретируя  это  признание,  нельзя забывать,
что  о  концентрации советских войск  на  Украине германская разведка знала.
Стало  быть, не  это было  для  немцев неожиданностью.  Тогда - что? Видимо,
предположение,  что,  коль  на  Украине  войск   много,  то   на  Московском
направлении  еще  больше!  Экстраполяция эта  была  неправомерна.  Она  тоже
исходила  из  предположения,   что   Сталин   придерживается  оборонительной
стратегии.  Немцы пока не  ждали  от него наступательных  действий. А он,  и
впрямь будучи к ним не готов, но готовя в тайне и зная, что передвижку войск
не скрыть, дислоцировал  их на главном направлении, на Украине,  постепенно,
за годы до удара.
     Как  бы то ни  было,  на  основании  разведданных и этого предположения
предпочтение при распределении сил между группами  армий  было отдано группе
"Центр". И в результате вермахт распределен оказался обратно пропорционально
силам советских  войск.  Группа  "Центр"  вырвалась  вперед, а  группа  "Юг"
отстала больше, чем готов был допустить даже  Гальдер, чтобы санкционировать
наступление  на  Москву  одной  лишь  группой  "Центр",  хотя  бы и с  двумя
танковыми  армиями Гота и Гудериана мимо противостоящего группе "Юг" Киева с
его  Юго-Западным  фронтом.  Равномерного  наступления по  всему  фронту  не
получилось, и Гальдер оробел,  его заворожила  карта оперативной обстановки.
Поправка фюрера  в план операции  "Барбаросса"  стала реальностью, а Гальдер
отступился от фон Бока. (Потом он опомнился -- поздно!)
     Но фон  Бок  теперь, в соприкосновении  с войсками Красной  Армии, видя
растерянность, а то и панику,  воочию оценивая реалии (уровень командования,
обученность и оснащенность противника, отсутствие связи между соединениями и
координации между родами войск)  наново понял,  что фактор  растерянности --
кратковременный  фактор,  но  он  и  есть  шанс  вермахта,  единственный   и
неповторимый.  Вероятно, он  понял,  что  эту  войну  выиграть  можно,  лишь
действуя ошеломляюще{53} и  непреклонно. И что решающий миг войны -- вот он,
здесь  и  сейчас,  пока  русские  не  опомнились.  (Еще  раз  вспомним:  это
происхожило,  когда  вождь  дотянулся наконец до микрофона  и выступил перед
страной...) Промедление смерти подобно!
     Простые истины труднее всего доказуемы...
     Драма фон Бока --  общая драма  военных.  Они  привыкли командовать,  а
убеждать не умеют. Да  и кого предстояло убедить? Гитлера?  Кто  в состоянии
убедить маньяка?
     Похоже, Гальдер в  послевоенных  беседах сам  от себя  скрывал,  что  с
Гитлером и против фон Бока сколотил гроб  нацизму.  А честный вояка  фон Бок
едва  не  привел нацизм  к триумфу -- и  тоже, как и Гальдер, вовсе не наци.
Ухмылки Истории...
     Но пока вермахт все еще улучшал исходную для удара на Москву позицию, а
Гальдер в своем военном  дневнике именно в эти дни  кипел гневом в адрес фон
Бока по поводу его легкомысленного наступлении  на  Рославль. Между тем, фон
Боку понадобилось  всего пять  дней, чтобы привести  войска  в порядок после
Рославля,  который стал  еще  одним его  триумфом -  и  еще  одной трагедией
Красной Армии{54}.
     16 июля Смоленск пал. Потери были умеренны,  а  соотношение страшно: на
убитого  солдата  вермахта  приходилось  22   убитых  бойца  Красной  Армии.
Советские войска  в  районе  Смоленска  предпринимали  ожесточенные  атаки с
громадным уроном для достижения незначительных  тактических целей. Скованные
дивизиями вермахта, они оставались в стороне от оси движения танкового клина
на Москву и помешать ему не могли.
     Но   маниакальность   Гитлера  была  так   же   непоколебима,   как   и
маниакальность Сталина. Эти  победы укрепили  его во мнении, что он успеет и
всю  Красную Армию перемолоть,  и  в  Москву  войти --  до  холодов. И рыбку
съесть, так сказать, и ушицы напиться. И вместо простого отражения навальных
атак с  продолжением движения  на  Москву  и Горький  в обход  блокированных
советских усилий, он принял вызов.
     И  разгорелось   Смоленское  сражение,  в  котором  при  почти  том  же
соотношении потерь вермахт тоже оказался потрепан.
     Сражение   завершилось   27   июля.   Фон   Боку    пришлось   заняться
доукомплектованием  войск.  Результатами  сражения  стали  некоторая  потеря
времени,  колоссальные  потери  Красной Армии  и, на фоне прежнего  неумения
воевать, ожесточение ее сопротивления и подъем духа.
     Возможно,  это стало главным результатом битвы. Это и еще одно: на фоне
усиливающегося сопротивления Красной Армии недоверчивая Япония утратила веру
в молниеносную войну и решила направить свои усилия на юг.
     Впрочем, наступать на Москву вермахту не  было поздно  и  теперь.  Да и
Японии,  в случае развала СССР,  не возбранялось оккупировать Дальний Восток
даже и уменьшенной Квантунской армией.

     34. "Отделять и убивать!"
     Полное  название   пресловутого  "приказа  о  комиссарах",  выпущенного
штаб-квартирой Гитлера 6 июня  1941 года, в самый канун  нападения на  СССР,
таково: "Общая инструкция об обращении с политическими комиссарами".  Приказ
краток:  "В  борьбе с  большевизмом не  рассчитывать,  что  поведение  врага
базируется  на  принципах гуманности  и  международного права;  политические
комиссары ввели  в обиход варварские, азиатские методы войны; следовательно,
они подлежат  обращению  с  максимальной  суровостью; их  расстрел на  месте
пленения  или,  тем  паче, оказания  сопротивления есть  вопрос  принципа  и
обязанность  каждого  солдата;  при   пленении  немедленно  отделять  их  от
остальных военнопленных; после отделения ликвидировать".
     В преамбуле сказано:  "Рассылку копий ограничить командующими армиями и
воздушными  флотами.  Ознакомление  по нисходящей  линии  производить  путем
устных инструкций".
     Но как удержишь секрет нераспространением копий,  если из героев герой,
полковой  комиссар  Е.М.Фомин, глава удивительной обороны Бреста, расстрелян
там,  где победитель  должен  бы отдать  ему  салют за воинскую  доблесть на
рубеже его Родины, у  Холмских  ворот крепости, на  берегу  пограничной реки
Мухавец... От своих разве такое скроешь...
     Главное  командование  сухопутных  сил  знало  о готовящемся  приказе и
пыталось   парировать   его  приказом   Браухича   от  24  мая  1941   года,
подчеркивавшим:  обязанность  войск  --  вести  военные   действия,  что  не
оставляет  им  времени  для расследований и сортировочных  операций; ни  при
каких условиях  солдаты  не смеют поступать по своему усмотрению; они всегда
обязаны действовать по приказу офицеров.
     В  этом  приказе  наивность  лучших  германских  офицеров  смыкается  с
простодушием командармов РККА. И те и  другие привержены были кодексу чести.
И те и другие переоценивали  свою способность контролировать события. И те и
другие полагали, что древко знамени еще в их руках, тогда как оно давно было
в  руках  их вождей -- черное знамя! Для командармов это обернулось гибелью.
Для  генералов  вермахта -- провалом их не слишком  решительного протеста, а
впоследствии для многих заслуженной скамьей подсудимых.
     Любопытно отметить, что протест офицеров тем был слабее, чем выше  было
их  положение.  Так,  начальник оперативного  отдела  штаба  группы  "Центр"
подполковник  (позднее бригадный генерал) Хениг  фон Тресков ознакомление  с
этим  приказом считал началом своей деятельности по  устранению  фюрера.  Он
принялся уговаривать своего начальника (и дядю) Федора фон Бока вместе с его
коллегами,  командующими   группами  войск  фон  Леебом  и  фон  Рунштедтом,
отправиться к  Гитлеру.  Бок ответил: "Он выставит меня  вон". Бок знал, что
Браухич уже был вышвырнут фюрером дважды, не достигнув ни отзыва приказа, ни
малейших изменений в нем. На повторные просьбы фон Бок  ответил: "Господа, я
уже заявил свой протест."
     Неизвестно, все ли офицеры вермахта  озабочены были вопросами чести, но
все поняли:  приказ, не  оставляющий  выбора противнику,  безмерно осложняет
войну.  В  1942 году именно по этой причине  действие приказа  было отменено
официально, и пленных комиссаров показывали в кино. Но в 41-м, когда фон Бок
обсуждал вопрос  с командующими армиями фон Клюге, фон Вейхсом и Гудерианом,
решено было  так:  корпусным командирам  будет  устно  указано,  что  приказ
несовместим с правилами ведения войны, и ликвидация комиссаров нежелательна.
     Сопротивление офицерства  привело  к  тому, что  Гитлер  попросту изъял
вопрос  из  компетенции  войск и передал эйнзатц-группам. И  позже,  по мере
ожесточения войны, фюрер не позаботился о минимальной хотя бы человечности в
ходе военных действий. Напротив.
     "Германская  армия 1941  года производила  сильное впечатление.  Прежде
всего безжалостностью  и жестокостью, -- вспоминает шофер  Жукова А.М.Бучин.
-- Прохладный денек в конце лета. С  запада беспорядочной стаей возвращались
наши истребители  И-15 и И-16.  Машин  с  десяток.  Наверно,  они  летали на
штурмовку  и  израсходовали  боезапас.  А  вокруг  носились  два  "мессера",
подбивая пушечно-пулеметным огнем наших по очереди. Особенно жалко выглядели
наши бипланчики И-15; получив очередь, самолет клевал носом, входил в штопор
и, как  сорванный лист, устремлялся к земле. Из одного И-15 успел выпрыгнуть
летчик.  Над  ним...  развернулся  парашют.  Георгий  Константинович  и  мы,
свидетели происходившего, с облегчением вздохнули:  хоть этот спасется. Но в
ту  же  секунду  мелькнул  "мессер",  влепил  в  упор  очередь  в беспомощно
качавшегося на стропах парня  и ушел. Парашют как-то  бережно  опустил  тело
летчика на землю недалеко от нас. Подошли.  Он был совсем мальчиком, в синем
комбинезоне, кожаном шлеме, весь залитый кровью. Жуков  отрывисто  приказал:
"Предать земле с  почестями". Повернулся и пошел  прочь. Редко когда я видел
такой гнев на лице генерала, глаза сузились и буквально побелели.
     Через  пару дней генерал Кокорев, состоявший для поручений у Жукова, на
моей машине отправился зачем-то  в  войска на передний край. Ехали проселком
черес  лес и внезапно  выскочили на  поляну,  а на  ней  паника  --  бегают,
ополоумев, несколько десятков красноармейцев,  мечутся в  разные  стороны, а
над  ними   на  бреющем   полете   развлекается   "мессер"  --  обстреливает
перепуганных ребят. Моя "эмка" камуфлированная, и немец, видимо, не  заметил
нашего появления. Я мигом загнал  машину под дерево, в кусты.  Кокорев ушел,
мне пришлось еще  какое-то время  смотреть на кровавые похождения  мерзавца.
Даже морду ухмыляющегося убийцы запомнил, он, сволочь, был умелым летчиком и
почти притирался к земле, так что виден был через колпак М-109".
     В сентябре 1941  г. у деревни  Чувахлей, Горьковской области, такой вот
охотник с бреющего полета мимоходом обстрелял  мальчонку, бродившего в ясный
полдень. Одного-единственного в  ржаном поле. Он промазал. Но тысячи тех, по
ком не  промазали,  взывали  к  мщению.  Первые полосы  газет не  испытывали
недостатка в фотографиях убитых детей и старух.
     К  молниеносной   войне  идеологически  готовиться  незачем.  Но  война
затянулась.  Идеологически  Гитлер  проиграл  ее сразу. Он  ожесточил ее  до
начала "приказом о  комиссарах" и  не сделал корректив после. Он  не считал,
что ведет войну с великой страной. Он игнорировал то, что ее население верно
традиции -- жертвовать  всем, а собственной  жизнью чуть не в первую голову,
ради свободы и независимости нищей своей родины.
     Карта, с которого пошел Гитлер, был идеологический козырный  туз. Война
с самого почти  начала стала народной. Она не  могла не стать отечественной.
Она не утихла бы даже при неблагоприятном ходе событий.

     35. Краткое правление Наркомата Обороны
     Выше  мельком сказано было, что Жуков уже в полдень  22 июня послан был
представителем  Cтавки на Юго-Западный фронт и сделал  там все возможное. 26
июня он был отозван обратно. Что же он успел за каких-то четыре дня?
     О, успел  он  много. Успел вбить в головы  штабистов  тактику  действий
против  уступающего в  численности,  но  превосходящего  мастерством  врага,
высокомобильного,   господствующего  в  воздухе,  владеющего  инициативой  и
целеустремленно  рвущегося к жизненным центрам страны в  условиях полной  ке
неготовности к обороне.
     В  описании оборонительные  меры Жукова  примитивны: контратаковать  во
всех   точках   нанесения  ударов,   вырывать  инициативу  любой  ценой,  не
останавливаясь перед потерями  и даже  не ожидая полной  концентрации войск,
предназначенных для  контрудара,  так как при  господстве авиации противника
это все  равно  неосуществимо. Атаковать,  атаковать,  атаковать!  Атаковать
непрерывно,  срывая график взаимодействия вермахта, -- и ни в коем случае не
позволять  ему вклинения и  обхода. При такой опасности  отводить  войска на
ближайший и  пригодный для обороны рубеж и с него атаковать  снова, пресекая
любые движения вермахта, стараясь охватить его стрелы, как ни  слабы кажутся
усилия.
     Можно лишь пытаться представить  и  сложность выполнения этого простого
наставления, и то,