Толя стоял нахмурив лоб.
Все было напрасно... Все-все!
Отцу и дела не было, что он целый месяц готовился к этому разговору.
В этот день перед приходом отца Толя сидел в своей комнате и в
последний раз обдумывал, с чего лучше начать разговор. Со стен на него
смотрели разноцветные лица жителей других планет, нарисованные его другом
Алькой: длинные, широкие, круглые, с одним, двумя и даже десятью глазами; с
потолка списали фиолетовые лианы, привязанные к проволочкам огненно-красные
раковины и чучела невиданных птиц с расправленными крыльями; у стен лежали
голубые, золотистые и черные инопланетные камни, большие, но такие легкие,
что их запросто можно было отбросить через всю комнату щелчком; на полках
стояли книги с очень тонкой бумагой - тысяча и больше страниц в каждой! - и
с маленькой стрелочкой на переплете: поверни - и страницы сами листаются с
нужной тебе скоростью.
Все это привез отец из космических командировок и подарил Толе, который
с тех нор, как научился ходить, бредил иными мирами, ослепительными,
неведомыми, диковинными...
И вот Толя стоял в огромном кабинете, и отец повторял:
- Нельзя, сынок... Разве ты не знаешь, что детям до семнадцати лет
строго-настрого запрещено вылетать за пределы Солнечной системы?
- Но почему, пап? Ты можешь сказать почему?
- Как будто сам не знаешь, не читаешь газет, не слушаешь радио, не
учишься в школе, где...
- Слушаю! Понимаю! Учусь! И поэтому знаю, что этот запрет устарел...
Может, еще раз показать тебе книгу "Научные открытия, сделанные детьми за
последние три года"?
- Не надо...
Толин отец был знаменитый ученый, автор многих книг, вице-президент
Академии чешуекрылых. Он с детства был так увлечен своими бабочками, что
никогда не расставался со складным сачком и даже дома изучал их. Самые
редкие бабочки, известные на Земле всего в двух-трех экземплярах,
красовались в прозрачных коробочках, висевших на стенах отцовского кабинета.
Они были причудливо разрисованы природой, и отец всегда с гордостью
показывал их гостям. В шкафах
и на полках его кабинета хранились коробочки с десятками тысяч бабочек
Земли и разных планет, где побывали земляне; здесь же стояли сотни книг на
разных языках Вселенной, посвященных все тем же бабочкам. И дня, казалось, и
часа не мог прожить отец без них!
Вот и сейчас он отвечал Толе и одновременно поглядывал в окуляр
маленького электронного микроскопа, чтоб получше рассмотреть зубчатое крыло
бабочки необыкновенно яркой фиолетовой раскраски. А Толя, бледный, тихий,
большеухий, с блестящими глазами, стоял у стола и смотрел на отца.
- Толя, - сказал отец, - нельзя так! Ну хочешь, я посажу тебя в
звездолет, который завтра в семь пятнадцать летит на Луну?
- Не хочу я на Луну! Десять раз был там! Каждый камень и цирк знаю
наизусть! Скоро там детские сады открывать будут и придумают скафандры для
грудных... Там даже наш Жора был...
- Надо было отправиться с Сережей Дубовым и его отцом на Марс, они ведь
звали тебя.
- Не хочу я на Марс! Я хочу на сверхдальние...
- Я тебе уже ответил. Как будто на Марсе скучно или даже здесь... Ох,
сынок, сынок!
- Папа...
- Я сейчас кончу, сынок... Всему свое время, не торопись, ничего от
тебя не уйдет. И на нашей Земле еще много неоткрытого и загадочного...
Уверен, что твой Андрюша Уваров не сидит сейчас сложа руки в лагере
археологов; сам знаешь, они уже наполовину раскопали город инков; говорят,
он почти целиком сохранился. И ты бы мог поехать с Андрюшей и его братом. И
город Хрустальный тебя не заинтересовал, а ведь он в самом центре
Антарктиды... Ну признайся, сколько получил радиограмм от Пети Кольцова с
приглашением прилететь к нему хотя бы на неделю?
- Десять, - угрюмо уронил Толя.
- Ну вот видишь! Все твои друзья разъехались на каникулы то куда, а
ты... Толя, ну полови мне бабочек. Полови! Это ведь так важно...
- Я поймаю тебе миллиард бабочек, но не здесь, а там, только...
- Нельзя, сынок, - повторил отец и вздохнул. - И не просись, не
настаивай, учись быть терпеливым... Прошу тебя.
- Но ты ведь даже за своими насекомыми летаешь на самые далекие
планеты...
- Верно, меня туда командируют, и еще я летаю туда по просьбе этих
планет в качестве консультанта. Но и для меня существуют законы Высшей
Дисциплины, Высшей Совести и Высшего Терпения, и есть планеты, на которые по
разным зависящим и не зависящим от меня причинам я не имею права летать. А
ведь я взрослый. И я не могу нарушить параграфа о детях "Инструкции
межзвездных полетов". Она написана добрыми и мудрыми людьми...
- Но почему они забывают, что дети...
- Толя!.. - Отец в изнеможении откинулся на спинку кресла. - Ну что у
тебя за характер! Ты даже не представляешь, что это такое - полет туда...
- Представляю! Я ничего не боюсь! Папа, прости меня, но ты... Ты
сверхосторожный! Сверх...
- А ты в таком случае сверххрабрый, сверх-странный, сверхмальчик! -
Отец встал из-за стола, засмеялся и дернул его за ухо. - Рвешься на
сверх дальние, а научился нырять на двадцать метров? А прочитал все пять
тысяч страниц "Книги океанов"? А веснушки на своем собственном носу сумеешь
сосчитать? Толя выбежал из кабинета.
Опять эти веснушки! Эти насмешки насчет глубины его познаний... Толя
бросился к маме - она уже вернулась из своей Академии облаков, где
занималась проблемами их буксировки в засушливые районы Земли... Но тут же
он отскочил от двери: мама ведь тоже была против его полета на сверх... - ах
опять это проклятое "сверх"! - ... дальние планеты. И брат его, тоже ученый,
посвятивший свою жизнь жизни крабов, не поддерживал Толю. И сестра, писавшая
стихи...
Толя вылетел из квартиры, нажал на зеленую, светящуюся на черной
дощечке кнопку, и к нему тотчас бесшумно примчался лифт. Толя вошел в
кабину. Что ж это получается? Он, Толя, рвется к необычному, к загадочному и
высокому, а им это...
Толя шмыгнул носом, сдержал слезы и шагнул из лифта. И вышел на широкий
солнечный двор. Здесь росли платаны и цвели розы - алые, белые, желтые. У
одного дерева стоял Жора, прозванный за свой неслыханный, за свой прямо-таки
ужасающий аппетит Обжорой. К тому же он был весельчак и отъявленный
бездельник. Второго такого мальчишки не было во всем Сапфирном, и, как
уверял первый Толин друг Сережа Дубов, находившийся сейчас на Марсе, скоро в
их двор будут водить большие экскурсии: пусть все знают, что еще встречаются
ребята, которые часами могут сидеть развалясь на скамейке и ничего не делать
и так много есть.
Однако сейчас Жора не бездельничал и не ел. Он нюхал розу и
одновременно глядел в окно, за которым... Конечно же, ни в какое другое окно
смотреть он не мог! Он мог смотреть только в окно, за которым жила
Леночка...
Здесь бы Толе прибавить шагу, чтоб его не заметил Обжора, но Толя шел
медленно, и у желтой будки с двумя роботами-дворниками, которые по утрам
подметали и поливали двор, его настиг хохочущий голос Обжоры:
- Толь, ты чего кислый? Плакал?
Из окон их большого дома стали высовываться ребячьи головы, и это еще
сильней раззадорило Жору-Обжору, и он хотел что-то добавить, как вдруг
послышалось: - Обжора, хочешь банан? Это сказал Алька Горячев, сын
известного художника и сам немножко художник, Толин друг, не самый первый,
но тоже очень хороший. Худенький, быстрый, ловкий, он выскочил из подъезда
со связкой желто-зеленых, кривых, как бумеранги, бананов.
- Хочу! - крикнул Жора-Обжора, и Алька, оторвав от связки, кинул один
банан.
Жора поймал его, тремя полосками содрал шкуру, сунул в рот
влажно-белый, мучнистый плод и снова глянул на окна своими крошечными,
лениво-веселыми глазками, утонувшими в полном, щекастом лице, и с большим
аппетитом принялся жевать, потом швырнул за платан кожуру и попросил у Альки
еще один.
- Ешь! Жуй! Наслаждайся! - Алька с чувством провел рукой по Жориной
голове против шерсти и дал ему еще один банан. И опять полетела за платан
кожура...
Всех выручал Алька: чего ни попроси у него - поможет, сделает, отдаст.
- Скажи отцу, чтоб получше смазал дворников, - напомнил он Жоре, - им
после тебя всегда много работы...
Жорин отец был механиком, следившим за роботами, которые убирали пыль и
грязь на их улице. Однако Жора пропустил Алькины слова мимо ушей.
Значит, она не дома, и Жора напрасно вел наблюдение за ее окнами...
Толе хотелось броситься к ней, спросить, как дела в балетной школе, где
она училась, рассказать ей что-нибудь смешное, позвать к причалу, забитому
бело-голубыми прогулочными подводными и надводными ракетоплавами, или
сходить к Стеклянной башне рыбной фермы "Серебряная кефаль", которой
заведует ее мама...
Но броситься к Леночке и куда-нибудь позвать ее было невозможно.
Невозможно потому, что нос и большие Толины уши были отвратительно усеяны
мелкими рыжими веснушками, и было их столько - отец прав - не сосчитать! Они
были только на носу и ушах, и больше нигде, и это было ужасно. Нос и уши
поэтому резко выделялись, и, конечно, это видели все, и особенно девчонки...
Леночка прошла мимо, а Толя поплелся дальше. Он не услышал, как рядом с
ним остановился маленький, сверкающий синим лаком автолет. И лишь когда Толю
окликнула из кабины, он прямо-такн подпрыгнул от неожиданности.
- Ты чего один? - Колесников поднял на лоб зеленоватые очки.
Толя шел дальше. Он не хотел объяснять, что лучшие друзья его
разъехались в разные точки Земли, а Сережа - за ее пределы.
- А нос почему повесил? Смотри, поцарапаешь об асфальт!
Толя даже не улыбнулся.
- Значит, не скажешь?
Толя промолчал. Он не хотел говорить с Колесниковым еще и потому, что
тот был резок, грубоват и держался надменно. Что по сравнению с ним
добродушный и веселый Жора-Обжора! И было непостижимо, почему Колесников
такой... Чего ему не хватало?
Во дворе его звали только по фамилии или, когда он чем-то досаждал
ребятам, обзывали Колесом. Он был на два года старше Толики его приятелей,
но чрезвычайно мал ростом, и, наверно, из-за этого он недолюбливал всех, кто
выше его хоть на сантиметр. А выше его были почти все ребята, даже девчонки.
Однако он здорово разбирался в технике - запросто ремонтировал любые
домашние машины и роботов и даже переделывал их, заставляя работать по своей
программе: один ходил и чистил двор и при этом хрипло и страшно ругался:
"Найду и сожру я ленивца Обжору, оставлю от Жоры я косточек гору! "; другой
робот, в обязанность которого входила поливка двора и цветов, незаметно
подкрадывался к сидевшим во дворе на скамейках и почти в упор пускал в них
тугую струю холодной воды. Колесникову сильно влетало за это, и Жорин отец
брал расшалившихся роботов в свою мастерскую, гаечным ключом, отвертками и
паяльником "выбивал из них дурь" и заново учил заниматься полезной
деятельностью. Кроме всего, Колесников был отменным автолетогонщиком, трижды
завоевывал кубок Отваги и Скорости на детских автолетных гонках в Сапфирном.
У нескольких ребят из их дома были свои маленькие автолеты, но лишь у
Колесникова был особый - сверхскоростной - и права на вождение его...
Колесников вылез из машины. Коренастый, в кожаных штанах с "молниями"
на карманах, в безрукавке из плотной серой ткани, он подвигал затекшими
ногами, точно не один час уже носился по улицам города, и спросил:
- Ленку не встречал?
Так вот почему Колесников рыскал по всему городу!
Толя не захотел помочь ему, но и соврать не мог. И поэтому он угрюмо
молчал.
- Значит, не видел? Я вчера обещал ей... Толя отвернулся от него и
быстро пошел по тротуару.
- Могу подвезти... Садись! - Колесников, прихрамывая, пошел за ним. Шел
он неуклюже, потому что редко ходил пешком, но серые глаза его были хитрые и
лихие.
- Спасибо. Как-нибудь сам... - Толя пошел еще быстрей.
Он. как и все ребята из их дома, сторонился Колесникова, но полгода
назад тот просто поразил его... Нет, не победами в гонках - к ним Толя был
равнодушен. Случилось вот что: Колесников тайком пробрался в звездолет,
уходивший за пределы Солнечной системы, в складской отсек, и, наверно,
единственный из всех мальчишек Земли - а о девчонках и говорить не
приходится - зайцем посетил сразу пять отдаленных планет и привез оттуда
много сувениров! Правда, за этот полет он по прибытии на Землю был сильно
наказан: ему запретили год бывать даже на ближних планетах. Но Толя готов
был принять в сто раз более строгое наказание, лишь бы побывать там... Но
разве мог он осмелиться на такое?..
У Толи даже не было своего автолета, потому что он был рассеян и никак
не мог заучить всех правил вождения, назначения всех циферблатов и клавишей
на приборном щитке, и ему поэтому не выдавали права...
Колесников вернулся к машине, сел в нее, догнал Толю и поехал у края
тротуара, опережая Толю на каких-нибудь полметра. Его маленькие крепкие руки
со следами смазочного масла и старых порезов легко и небрежно сжимали
штурвал.
- Ты что, обиделся? - мягко, почти ласково спросил Колесников.
- Нет.
- Ну так садись. Съездим искупаемся... Жарища-то какая!
Толя кинул на него взгляд: глаза у Колесникова, сидевшего за штурвалом,
смотрели еще более ласково. Что с ним? Подобрел? Но из-за чего? Ведь Толя за
ночь не стал ниже ростом и по-прежнему не был силен в технике...
- Я не хочу купаться, - сказал Толя.
- Как знаешь... Вчера, между прочим, мы с отцом были у дяди Артема, и
он рассказывал нам о планете П-471...
Толя сразу забыл обо всем на свете. И пошел совсем тихо. И даже
незаметно приблизился к краю тротуара, чтоб лучше слышать все, что
Колесников скажет дальше.
Толя даже зажмурился, боясь того слова, которое вот-вот сорвется с губ
Колесникова-сына.
- Успокойте мальчика, - сказал первый служащий, - одно дело спортивные
гонки, а другое - нарушение "Инструкции езды по городу".
- Я - чемпион, и для меня не существует этих правил!
- Ты глубоко ошибаешься, - сказал служащий, - инструкция существует для
всех... Через месяц приезжай за старыми правами, а вот - новые, на сто
километров в час. (Колесников-сын отдернул руку и не взял серую книжечку. )
Твое дело... - Служащий кивнул отцу и ребятам, сел вслед за вторым служащим
в желтый автолет, и они унеслись со двора.
- Иди домой. - Отец хотел поймать руку сына, но тот отскочил от него.
- Не пойду! Не хочу! Они неправы! - Лицо Колесникова-сына слегка
полиловело.
- Прав, как всегда, один ты... Так? Однако сын не удостоил его ответом.
Колесников-отец махнул рукой и пошел к голубому автовертолету. И когда
тот поднялся над двором и улетел, Жора увидел, как к Колесникову-сыну
подбежал Толя.